Category: ссср

Category was added automatically. Read all entries about "ссср".

green

в области патологической психологии криминальных авторитетов

*

Республика Абхазия, т.е место моего жительства - вероятно, единственная из точек пост-советского пространства, где отношение к фигуре Сталина является внятным. В России отношение к Сталину - это гармошечные меха между консервативно-этатиским (смешанным с мазохизмом) преклонением перед "сталинизмом" (скорее, перед хозяином с большой буквы) и либерально-эсхатологическим ужасом (так же смешанным с мазохизмом) перед фигурой "кровавого тирана". А в бывшей республике Грузия люди выходили на улицу и протестовали против решений хрущовского 20 съезда, что, в общем, положение этой бывшей республики и характеризует.

В Абхазии относятся к Сталину так:

"Сподвижник Ленина и непримиримый враг Сталина Троцкий писал: «Нестор Лакоба – общепризнанный глава Абхазской республики. Это совсем миниатюрный человек, причем почти глухой. Нестор знал свою Абхазию, а Абхазия знала Нестора, героя гражданской войны, человека большого мужества, большой твердости и практического ума». Сталин и его подручный Берия за время своего безраздельного господства в стране лишили жизни тысяч граждан Абхазии, в том числе трех самых главных, самых смелых и стойких защитников своей страны и своего народа, открыто и безбоязненно отстаивавших независимость и самостоятельность Абхазии – Е. Эшба, Н. Лакоба и Н. Акиртава.

Грузинские национал-шовинисты одинаково безжалостно расправлялись со всеми своими врагами без разбора, но именно к Лакоба и его семье испытывали лютую звериную ненависть. Почему?

Ответ на этот вопрос лежит, очевидно, и в области патологической психологии криминальных авторитетов, коими, надо признать, были Сталин и Берия".


Надо признать, что им был и Джаба Иоселлиани.

:

А лучше всего расскажет Н.Я.Мандельштам:

- Ежова знал не только Бабель, но, кажется, и мы. Тот Ежов, с которым мы были в тридцатом году в Сухуме на правительственной даче, удивительно похож на Ежова портретов и фотографий 37-го, и особенно разительно это сходство на фото, где Сталин ему, сияющему, протягивает для пожатия руку и поздравляете правительственной наградой. <....>

Сухумский Ежов был скромным и довольно приятным человеком. Он еще не свыкся с машиной, и потому не считал ее своей исключительной привилегией,на которую не смеет претендовать обыкновенный человек Мы иногда просили, чтобы он нас довез до города, и он никогда не отказывал. А там, на правительственной даче, этот вопрос стоял остро. На нашу горку все время
взлетали машины абхазского Совнаркома. Дети отдыхающих работников ЦК отгоняли чумазую ребятню - детей служащих - от машин, которые принадлежали им по праву рождения от ответственных работников, и важно в них рассаживались. О. М. как-то показал Тоне, жене Ежова, и другой цекистской даме на сцену изгнания чумазых. Женщины приказали детям потесниться и пустить чумазых посидеть в машине. Они очень огорчились, что дети нарушают демократические традиции их отцов, и рассказали нам, что их посылают в общие школы и одевают ничуть не лучше их товарищей, "чтобы они не отрывались от народа". Дети пока что готовились управлять народом, но
многих из них ждала другая участь.

По утрам Ежов вставал раньше всех, чтобы нарезать побольше роз для молодой литературоведки, приятельницы Багрицкого, за которой он ухаживал.Вслед за ним выбегал Подвойский и тоже бросался резать розы для обиженной жены Ежова. Это был чисто рыцарский дар, как говорили жильцы правительственной дачи, потому что Подвойский - образцовый семьянин и ни за чьими женами, кроме собственной, не ухаживает. Прочие дамы, за которыми никто не ухаживал, сами украшали букетами свои комнаты и обсуждали романтическое поведение Подвойского.

Тоня Ежова - кажется, ее звали Тоней - проводила дни в шезлонге на площадке против дачи. Если ее огорчало поведение мужа, она ничем этого не показывала - Сталин еще не начал укреплять семью. "Где ваш товарищ?" - спрашивала она, когда я бывала одна. В первый раз я не поняла, что она говорит об О. М.

В их кругу еще сохранялись обычаи подпольных времен,и муж в первую очередь был товарищем. Тоня читала "Капитал" и сама себе тихонько его рассказывала. Она сердилась на бойкую и умненькую жену Косиора, потому что та ездила кататься верхом с молодым и нагловатым музыкантом, собиравшим абхазский фольклор. "Мы все знаем Косиора, - говорила Тоня, - он наш товарищ... А кто этот человек? Ведь он может оказаться шпионом!" Все осуждали легкомыслие Лакобы, поселившего на такую ответственную дачу чужого человека. Вероятно, присутствие любого
беспартийного на этой даче вызывало толки среди "своих", но Лакоба ни с кем не считался, потому что дача принадлежала абхазскому Совнаркому, то есть ему. Я даже слышала толки, что пора централизовать распределение мест в партийные места отдыха...

Рядом с нами, в маленькой комнате третьего этажа, жил член ЦК старшего поколения, латыш и умный человек. Он держался со всеми осторожно и отчужденно и разговаривал только с О. М. Мы часто слышали тревожные нотки в его разговорах и недоумевали. "Четвертая проза" уже была написана, и мы знали, что с литературой дело обстоит плохо, но наш-то латыш литературой не занимался, он был просто одним из руководящих партийных работников, ни в каких уклонах его не обвиняли - откуда же тревога и непрерывно проскальзывавшая тема: что будет завтра? Больше о нем я ничего не знаю, но он не мог не участвовать в "Съезде победителей", и поэтому нетрудно догадаться, что с ним произошло: задним умом мы все крепки.

По вечерам приезжал Лакоба поиграть на бильярде и поболтать с отдыхающими в столовой у рояля. Эта дача с избранными гостями была для него единственной отдушиной, где он мог поразвлечься и поговорить по душам. Однажды Лакоба привез нам медвежонка, которого ему подарили горцы.Подвойский взял звереныша в свою комнату, а Ежов отвез его в Москву в
Зоологический сад.

Лакоба умел развлечь людей интересным рассказом. Он рассказал нам про своего предка, который пошел пешком в Петербург, чтобы пригласить кровного врага, кажется, князя Шервашидзе, к себе в Сухум на обед Шервашидзе решил, что это конец кровной вражды, и принял приглашение. За свое легковерие он был убит. На О. М. рассказ Лакобы произвел большое впечатление, ему
послышался в нем какой-то второй план. Нам говорили, что в 37 году Лакобы уже не было в живых. Похоронили его на почетном месте, вроде абхазской Кремлевской стены, а Сталин, разгневавшись за что-то на покойника, велел вырыть его прах и предать уничтожению. Если этот вариант правильный, можно только порадоваться за Лакобу, что он вовремя успел умереть.

Это Лакоба пригласил нас на правительственную дачу, потому что мы приехали с бумагой ЦК отдыхать перед путешествием в Армению. Из писателей там были Безыменский и Казин, и оба чувствовали себя вполне на месте, чего нельзя сказать про нас.

В день смерти Маяковского мы гуляли по саду с надменным и изящным грузином, специалистом по радио. В столовой собрались отдыхающие, чтобы повеселиться. По вечерам они обычно пели песни и танцевали русскую, любимую пляску Ежова. Наш спутник сказал: "Грузинские наркомы не стали бы
танцевать в день смерти грузинского национального поэта". О. М. кивнул мне: "Пойди, скажи Ежову"... Я вошла в столовую и передала слова грузина разгоряченному весельем Ежову. Танцы прекратились, но, кроме Ежова, по-моему, никто не понял почему.. За несколько лет до этого, в 23 году, О.М. остановил Вышинского, громко смеявшегося и разговаривавшего, когда какой-то молодой поэт читал стихи. Это произошло в санатории Цекубу -Гаспре. Мы терпеть не могли санатории и дома отдыха, но изредка ездили туда, если уж совсем некуда было деваться.

От них почему-то пахло смертью.

*