Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

green

и раскусишь лукавство своих пастырей жадных

*

"и раскусишь лукавство своих пастырей жадных". Здесь любопытный момент: высказывания уважаемых людей, принадлежащих церкви, о данном "деле", практически полностью коррелируютcя с той поэзией, которую они производят (или читают). Так, знакомые с творчеством С.Круглова легко проведут параллель между высказыванием и текстом: поэт-священник в далёкой Сибири смотрит завершающие кадры блокбастера "атака клонов": рыцари-джедаи высаживаются на стадион-колизей спасать принцессу Амидалу, зрители-мухи потревожены и вспархивают в воздух.

Сергей Круглов
священник РПЦ МП, клирик Спасского собора г. Минусинска, поэт
21 марта 2012, 13:48


"От свистопляски вокруг акции «Pussy Riot» и реакции на нее - тошная горечь: все в порядке вещей, своя свои познаша… В этой ситуации нет Бога, кроме Бога страдающего, и Пелевин – пророк Его: кто-то наивно полагает, будто тут война за веру и отечество (условно обозначая, православно-консервативные или, наоборот, либеральные), а на деле – снимается очередной снаф*, и боевые телекамеры даже не прикрыты камуфляжами. Нет, прямых аналогий в том смысле, что вот эти – орки, а те - обитатели офшара, эти – статисты, а те – сценаристы, я проводить не хочу, «не сравнивай – живущий несравним». Но думаю, что вышепомянутая наивность и простота – хуже воровства, для христиан она непростительна, и отвратительный сбор подписей под воззваниями «народного гнева», прошедший в некоторых московских храмах, не единственное тому свидетельство.

*Снафф-видео (англ. Snuff) — короткометражные фильмы, в которых изображаются реальные убийства, без использования спецэффектов, с предшествующим издевательством и унижением жертвы (как правило, это изнасилование женщины или ребёнка). Распространяются с целью развлечения и извлечения финансовой выгоды.(wiki)

Комментируя повесть Соловьева об антихристе, рассуждая о методах борьбы антихриста с Церковью Христовой и о том, как христиане ведутся на провокации, литовский католический философ Антанас Мацейна в книге «Тайна беззакония» писал: «Нож Святого Духа тоже бывает острым. Но он никогда не направлен в самое сердце. Между тем антихрист всегда целится в самое сердце. Он не хочет очищать виноградники Христа, он хочет их вырубить. Преступления, совершаемые христианами, дают ему возможность начать борьбу, и в то же время они являются прекрасной маскировкой для того, чтобы скрыть уничтожающий характер этой борьбы», отсюда

:

Тогда, раньше — это были совсем другие времена.
Это был другой футбол.
Выходили, как казаки в Париж, дивились на чужаков, на басурманские имена,
Клялись перед строем, за Родину выдавали гол.

Теперь — все друг друга знают в лицо,
В мужской пот, в глаза, в гладиаторскую биографию, в рейтинг аукционной цены,
Братски красиво рвут ближнему горло, крушат колени, сердце, плюсну, яйцо
На полях звёздной войны.

Словно Иерихонская Джейн, смерть и похоть поёт
Свинцовый полированный мяч, —
Это цацлоба* каннибалов, это шахсей-вахсей живота («...не на живот!») —
Мачо, не плачь!

И когда над колизеем пронзительные лучи
Судная раскинет звезда, за две секунды перед концом, —
Клыкастые тени болельщиков хлынут флуоресцентными ордами саранчи
С нечеловечьи людским лицом.

2009

_______________________________________
*Цацлоба - средневековый грузинский обычай: добрачные близкие отношения мужчины и женщины, допускающие определённую степень эротической близости, но не половой акт


*
green

как представительницу Расы Эфира из "Хроник Риддика"

*

Очень интересная тема: переживание времени. Мне иногда кажется, что все т.н. "разные миры", различные социальные, национальные, индивидуальные или групповые "срезы" общества (шире - "социума") просто напросто живут в разных внутренних временах. То есть именно то или иное "переживание времени" является главным фактором, раскидывающим людей по различным социальным группам: "в моём времени этого не произошло, уже произошло, не произойдёт никогда". Разные понимания истории - как следствия, вытекающие из-под данного булыжника/валуна. На простейшем уровне путешествие во времени - это перемещение в другой климат, или в иностранное государство: например в Европу: опыт не перемещения в прошлое/будущее, а в настоящее/иное. В некотором роде вся человеческая история проходит именно в "настоящем/ином" - как в пространстве, совмещающем (как кизил в кизиловом варенье) совершенно разные стороны разваренных ягод и продолговатых ягодных костей.

Например, Ольга Седакова пишет на сайте "православие и мир":

Идеология – в отличие от секуляризма, как его замышляли, – предлагает некие вечные постулаты, для всех и на все времена. Она неизбежно должна извращать факты, чтобы они укладывались в ее интерпретации. Она должна замалчивать или фальсифицировать реальность – и современную, и историческую. Мы присутствуем при превращении секуляризма в идеологию, после которой остается, как мы знаем, выжженная земля.

И важнейшая черта идеологий: они совершенно не уважают человека, они все до мелочи хотят решить за него. Парадоксальным образом секуляризм, отстаивавший достоинство человека и свободу совести, смотрит на него теперь так же: читатель, прочитавший о муках Магомета в дантовском «Аду», непременно станет исламофобом. Предположить, что человек может обдумать прочитанное и сделать свои выводы, уже нельзя. Нужно просто изъять этот опасный фрагмент.

И еще один вывод из «дела Данте» (за которым вполне могут последовать «дело Шекспира», «дело Пушкина» и т.д.): мы видим, в какой мере христианской в своих основах была европейская (и русская) классика. Другой классики у нас нет. Таким образом, чтобы никого не обижать, нам придется остаться совершенно ни с чем.


Интересно, она понимает, что это сказано абсолютно про взгляды и высказывания протоиерея Чаплина, отменившего (тут недавно) Пушкина?

179.50 КБ


Интересно, она понимает, что огромная масса людей в России именно что "осталась ни с чем" и данное переживание в 90-е многих и "обратило в религию" - то есть в т.н. "христианскую эсхатологию"? Переживание "последних времён" - это основной нерв "красных альбомов" Летова в 90-е; любопытно, какие клипы теперь на них монтирует общественность. Например, "нечего терять", гениальная песня. Любопытно, что, например, Фанайловой, видимо, "актуальнее" вещи 80-х, например, "Государство". Значит ли это что-то? Так, бусины в узор.




Забавно, что в мире О.Седаковой этого времени ещё не случилось: в некотором роде, её не "исследует сырая земля". Это делает её прозрачной, как представительницу Расы Эфира из "Хроник Риддика" - она скользит по воздуху над открытым люком, она заложник: Маргрет из Башенного переулка в стихотворении Сологуба, перепетом тут недавно Медведевым.

*
green

на церковных собраниях его всегда просили почитать стихи

*

Вот интересно: Б.Херсонский, кажется, сам не понимает, насколько некоторые его тексты звучат пародийно; видимо, дело в особом переживании времени: оно (тихой сапой), в Одессе (месте жительства автора), незаметно откатилось на 1876 год. Пример:

<....>

чтоб города разрастались вширь и еще не знаю куда
чтобы трубы заводов торчали дымя стояли стоймя
чтобы черный поп лопатою борода
твердил бы как заведенный помилуй помилуй мя

чтобы девки цветные плясали у алтаря
задирая ноги кто выше кто вбок то врозь
чтоб на папиросных коробках три русских богатыря
смотрели бы пели ой мороз не морозь

чтоб на русских богатырей хватило бы корчмарей
в ермолках с пейсами с вечно брюхатыми женами в париках
чтобы всех полюбил достоевский мужик марей
а был когда-то убивец был с топором в руках

он сумеет ударить а ты увернуться сумей
чтобы кровь текла по сосудам покрытым ржой
потому как праведники стоят по пояс в крови своей
и неправедные по пояс но только в крови чужой


Ср.: Проповедник назвал гимн и с чувством прочел его от начала до конца на тот особый лад, который пользовался в здешних местах большим успехом. Он начал читать не очень громко и постепенно возвышал голос, затем, дойдя до известного места, сделал сильное ударение на последнем слове и словно прыгнул вниз с трамплина:

О, мне ль блаженствовать в раю, среди цветов
покоясь,
Тогда как братья во Христе бредут в крови
по пояс!


Он славился своим искусством чтения. На церковных собраниях его всегда просили почитать стихи, и как только он умолкал, все дамы поднимали кверху руки и, словно обессилев, роняли их на колени, закатывали глаза и трясли головами, будто говоря: "Словами этого никак не выразишь, это слишком хорошо, слишком хорошо для нашей грешной земли".

После того как пропели гимн, его преподобие мистер Спрэг повернулся к доске объявлений и стал читать извещения о собраниях, сходках и тому подобном, пока всем не начало казаться, что он так и будет читать до второго пришествия, - странный обычай, которого до сих пор придерживаются в Америке, даже в больших городах, невзирая на множество газет. Нередко бывает, что чем меньше оправданий какому-нибудь укоренившемуся обычаю, тем труднее от него отделаться.

А потом проповедник стал молиться. Это была очень хорошая, длинная молитва, и никто в ней не был позабыт: в ней молились и за церковь, и за детей, принадлежащих к этой церкви, и за другие церкви в городке, и за самый городок, и за родину, и за свой штат, и за всех чиновников штата, и за все Соединенные Штаты, и за все церкви Соединенных Штатов, и за конгресс, и за президента, и за всех должностных лиц; за бедных моряков, плавающих по бурному морю, за угнетенные народы, стонущие под игом европейских монархов и восточных деспотов; за тех, кому открыт свет евангельской истины, но они имеют уши и не слышат, имеют глаза и не видят; за язычников на дальних островах среди моря; а заключалась она молением,чтобы слова проповедника были услышаны и пали на добрую почву, чтобы семена, им посеянные, взошли во благовремении и дали обильный урожай.
Аминь.

(Приключения Тома Сойера, перевод Н. Дарузес)\

Антананарива

Альбом: Z-Sides, 2010
Исполнение, музыка, слова песни: Земфира, 1998

(предлагается обратить внимание на песню, сочинённую популярной башкирской певицей в 1998 году)



*
green

free pussy riot, продолжение

*

"вьются девичьи стайки боевым авангардом", - написал про задержанных девушек Р.Ос(ь)минкин.

Объявившей голодовку М.Алёхиной пресса уделяет меньше внимания, чем голодающей Наде Толокно: видимо, это потому, что она не занималась публичным сексом в поддержу Д.Медведева, будучи беременной, а писала стихи, что выяснилось сегодня. Мне они не очень нравятся, но я могу прямо сказать, что это не плохие стихи, а очень даже хорошие. И вот когда какой-нибудь Чаплин будет утверждать, что "православным христианам брошен вызов – вызов хамский, наглый, агрессивный", то я вас уверяю, что мы в состоянии сделать так, чтобы он эти простые женские тексты запомнил на всю свою выдающуюся суперправославную жизнь.

Новосибирск: "То есть мы натурально идём по улице — и бац на пустом лайтбоксе на глазах удивлённой публики проявляется фигура женщины в красном плаще и фиолетовой балаклаве, руки её подняты вверх, а на груди изображён младенец, а по бокам надпись: «СВБД ПСРТ».

икона Pussy Riot Знамение


Мария Алёхина. Родилась в 1988 году. Живёт в Москве. Студентка Института журналистики и литературного творчества (ИЖЛТ). Участница поэтических семинаров Дмитрия Веденяпина и Алексея Кубрика.


Землемер катается по пустыне
заледенелой, беззубой, злой
следы от коньков как следы на теле
Голом исполосованном вдоль
Парк развлечений внутри у меня
Аттракционов из праха свинченных
На железных цепях подвешенный смех
Раскручивается рядом с учителем
На этом моменте ворота ты
Открываешь а они сами
Землемер как вкопанный застывает от красоты
и зимнее солнце победно сверкает
Все девочки в классе свалились в ад
В нескончаемый бал. На прощание
Сделай шаг от меня не назад
В пустые глаза я вложу признание

* * *

Поле покрытое кукурузными вздутиями
Отодвинься и пусть гроза
торжествует над железными прутьями
куда человек сам себя сеял и пожинал

и когда засыпал трогал траву за жилы
Ветер запускал в неё электроволну
вместо тёплой земли он дневную пустыню
в груди у себя развернул

там ходили воздев железные миски
руки к небу тугих мехов
и раздвоенные в алюминии солнца диски
там и здесь сопровождали последний вздох

* * *

кое-что из области удивлений
метеоритного молотка такой
город состоящий из преступлений
не верится даже что твой и мой

слева вешают надпись на красном
справа вешают красных а я
с одной ноги на другую в напрасном
снегу опускаю взгляд

рупор упругий с выкриком спаренный
ленточки треплет в моих волосах
и пушкин на фоне даром что каменный
получается как бы не при делах

* * *

Горлица-горлица, склюй мне горлице


Полотно плотное, занавес и ничего
Ни слова не вижу. ни одного слова
С носом остался клоун
С красным распухшим носом

Если тысячу раз ты оземь меня протащишь
Выставишь вон на ковёр в прихожей
как ботинки зимой я буду
с кожи моей
талой водой
всё стечет
Скорлупки ногтей, шершавые мысли
все скользкие мысли мои -
Всё
Впитается в дерево пола
Как лужа крови из-под подола
Такое же честное
Покажи мне
Моё место

* * *

кто она, о она
среди своих говорений лжей
что будет зима и холодно
и наступило уже

но нахмурилась
сухими следами ходя
речи хруст - не ручей
не улей даже
змея

сколько мне этого и зачем
не приделать и не забыть
родилась омутом - собирай ягоды
днесь навсегда
длись

* * *

Мысль шарманщика - это мысль всего дня
от рамы оконной тень отделяется
Моя история так начинается
Обрывки бумаги восстают из огня

Там пеший ход как бы крестный ход
Это раскола слово
Когда на губах каменела змея
И из неба лилось олово

Корень лестницы прямо разложен
Из переплёта тянется
Но цепь ступней пятится
В обратную сторону. Боже
шепчет но плохо слышится
От нас ничего не останется
Скорее
руки
сложи мне
Не дышится, не расстанемся

Подвала дверца скрипит-скрипит
С тем же звуком закрывается книга
на петле единственного ну прости
Вколоченная в раму дорога

*
green

в интернете все это началось, интернету и предназначалось

*

Этой записью я хочу продемонстрировать, что внутри церкви существуют и такие люди (собственно, поэтому данная институция пока ещё существует). Это не просто запись: это почти литература. Смайлик. Это такой московский аналог Сергея Круглова, по сану:-)

http://ignaty-l.livejournal.com/664522.html

Не, ну до чего они все беспринципные.
Ну вот, например, Кураев. Сначала блины, задушева, всепрощение.
Потом долго, мучительно, сквозь пелену сомнений и полосы прозрений, доходит до гражданина, что никаких песен не было, что это технически просто даже было невозможно.

(снималось тремя аппаратами, ни одной видеокамеры, все фотики.
одна зеркалка, и две мыльницы.
у зеркалки баланс белого немного в синеву увел, а мыльницы сняли добротный желтый цвет.
кадры повторяются с тех ракурсов, с одной камеры видно другого снимающего, например как зеленоватая тетка протягивает грабли к фотику (0.28-0.29; 1.38-1.41), заснято с другой камеры (0.59 - 1.01 мин).
ну навскидку один только пример: 0.32-0.33 мин ; 0.36-0.37 мин.; 0.42-0.43 мин - это одно и тоже с трех разных точек.
вся песня длится 1.5 минуты, видеоматериала там очевидно не хватало, докидывали из других мест..
всё "хулиганство" длилось секунд 15-20 в полнейшей тишине.
девки как вошли, так и спокойно вышли, никаких "прихожан" там в помине не было.
зеленые тетки в про-католических платочках - из охраны, мужыки - тоже.
с юр точки зрения храм точно такое же общественное место как и магазин нижнего белья)


Что это вообще интернет-акция, как вообще любой стёп-и-треб в жэжэшечке.. Как кино, где батюшку какова-нибудь светлава посереть храма балшевики убивают и он тама прям и падает - бряк. Конец филмы, все рыдают. Кина же дохера щас со съемками в храме? – Дохера. В интернете все это началось, интернету и предназначалось. Что тут вообще все левое. Девки левые, задержание левое, оцепление левое. Громогласные требования левые. Маниава левая. Да и храм сам левый. Всё абсолютно ненастоящее. Тихий, беззвучный пук среди ясного неба, от которого страна вздрогнула.
Ну и чо – встал в стойку как такса перед лягушкой, ухо задрал вверх – да это же секта, ябицкая сила!
Так это же все меняет!
Заговор!
Нюх навострил, про блины забыл ваще. Любимая тема выскочила – раскольники! Тут и дьякона василька можно нахуй послать с его наглыми наездами, вапще всех слать надо, не время, товарищи, надо пока след не остыл – рыть!
Ну, вот что с ними делать, а?
А скока мужественных людей и женщин, набычив шеи и покраснев от гнева заявили, что если бы к ним на работу забежали хулиганки, они бы не знаю что сделали. Представьте!, говорят они. Вигилянский состроил выражение скорбное, головку как воробушек чуть набок сделал, и тоже предложил представить. Что ворвались в дом и осквернили. Про дом, конечно, он художественно, вторжение в жилище карается статьей совсем другой, а вот про место работы – факт. Был молитвенный забег на место работы работников культовой промышленности. Было падение на коленки в тишине и подымание ног два раза. Сначала правую вверх. А потом так же вверх левую.
Все сразу стали представлять себя на месте работы, и чтобы они сделали. Ну шею набычили бы, да. Гласки бы выкатили. И чо дальше? Ну вот чо дальше?
Вот на мое место работы ежедневно вбегают взволнованные граждане. Некоторые даже производят фото, видео и звукозапись, тайную и явную, чтобы уличить и все такое. Ну вошли в ваш сраненький офис, и что бы вы сделали? – Да ничего бы вы не сделали. Я даже не поворачиваюсь на взволнованных граждан, ну если только за плечо дергать начинают. Рутина, одним словом.
Взяли двух нифармалок. Почему, кстати, двух, если их было пять? Бьюсь в споре на десять рублей, что потому что у этих двух детки малые.
..
Вот от Огрешена щас набрел на очередную глисту. Очередной паразит, завелся в кишечнике церкви, и вот чо пишет иерей серГГий с двумя гэ: "Сознательно плюнули в Лик Христу, в лицо каждого православного, мне и моим детям. И можно было бы простить такое 15-летним подросткам, но взрослым бабам, у которых есть дети... На месте органов опеки я бы задумался, что может такая "мама" дать своему чаду, ведь яблоко от яблони, как известно, далеко не откатывается". Оно бы задумалось.
Хотят походить на мусульман. Быть такими гарьячими, гаварить: зарэжу, слюшай да. Впрочем, в православии в большинстве такие и собраны.

:



В ноябре 1990 рукоположен в сан священника Первоиерархом Русской Православной Зарубежной Церкви митрополитом Виталием. Тогда же назначен начальником Миссии Русской Православной Зарубежной Церкви. Настоятель прихода в честь св. Архангела Михаила в пос. Реболы (Карелия). Один из основателей Всероссийского общественного комитета "За нравственное возрождение Отечества", заместитель председателя Комитета.Редактор самиздатского православного журнала "Фордевинд" (1970-е - 1980-е гг.).Автор многочисленных статей в церковной печати: в том числе 60-70-е гг. под псевдонимами и анонимно в эмигрантских изданиях: "Вестник РХД" (Париж), "Православное обозрение" (Монреаль), "Православное дело". Издатель газеты "Ангел Валаама", вестника "Христианская Карелия". Переводчик трудов о. Серафима (Роуза), Г.-К. Честертона.

Примечание:
Прошу принять во внимание, что у меня нет компьютера и интернета, и я не умею ими пользоваться. Мои записи в журнале размещают мои друзья, когда у них есть свободное время.
В связи с этими обстоятельствами, я не имею возможности оперативно отвечать на письма и комментарии читателей. Так что пишите мне по почте. Вот адреса:
186966 Карелия. Муезерский р-н. с. Реболы, свящ. Стефану Красовицкому. До востребования.
141253 Моск. Обл. Пушкинский р-н. п/о Зеленоградский, МВТ 33, cвящ. Стефану Красовицкому.

С.К.

http://fr-stefan.livejournal.com

:

Конечно, многие не в курсе, что это за С.Красовицкий.

"Красовицкий был, что называется, признанный лидер. Я знаю, что многие считали его поэтом гениальным. Трудно применять такие эпитеты к современникам, но и первых читателей трудно упрекнуть в излишней экзальтации. Стихи Красовицкого и сейчас поражают, а тогда казалось, наверное, что они как с неба упали. Это очень странные стихи. Смещенный, почти дискретный синтаксис, неологизмы с оглядкой то на старославянский, то на английский, то на какой-то научный сленг. (Вплоть до придумывания новых букв, когда не удовлетворяет звучание старых.) Необычно абсолютно свободное ритмическое строение. Но более всего необычна фигура автора. Призрачность и одновременно страшная резкость метафор заставляют думать о каком-то сомнамбулическом сознании, свободно перемещающемся в разных пространствах опыта. И, если вспоминать смысловые туманности, неожиданно выпадающие в осадок как актуальное пророчество, то вот отрывок из стихотворения 1957 года:

Когда ученик в пионерском ли галстуке, девочка,
ложатся со стоном смертельного, сладкого плена,
вы скажете, вирус какой-нибудь снова там, мелочи,
а томная тяга в коленях – болезни колена?

Кто знает, быть может – молчат доктора на безлюдьи,
стоят в кабинетах шкафы, застекленные твердью,
в них тонкие жала ракет, серебристых орудий,
самою землей напоенные легкою смертью.


Смутная, довольно причудливая и как будто произвольная образность Красовицкого почему-то очень убедительна. Видимо, его личная мифология имеет глубинные основания. Это не только архетипы нового сознания и общественные предчувствия, это еще и новое отношение к миру, где смешались рассудочность и болезненное сомнение, сарказм и отчаяние.<....> Если говорить о реальном авторе, то скрыться ему удалось.

В 1962 году Красовицкий перестал писать стихи (то есть активная поэтическая работа его продолжалась немногим более пяти лет), переехал в пригород, ограничил до минимума всякое общение. О причинах не стоит распространяться. Как известно, он проклял и свое творчество, сжег стихи и приказал всем немногочисленным хранителям сделать то же самое. Попытался стереть отражение. К счастью, не все хранители исполнили волю автора. В середине 80-х Красовицкий снова стал писать, но это уже были стихи "духовного содержания".

Идея ухода, исчезновения важна не только при рассмотрении творчества Красовицкого. Рискну сказать, что это центральная идея времени. Постепенно она становится скрытой доминантой литературного этикета и личного поведения. Наиболее "продвинутые" авторы уже в 60-е годы не пытаются печататься, вообще не выходят на публику. Но еще глубже проникновение этой идеи в литературный процесс, ее влияние изнутри.

(Айзенберг)

*
green

гуляет совесть нерабочая, не рубящая уголёк: к предыдущему

*

[та коллективная интимность, по котоpой узнавали «своих»]

Я объединил Седакову и Кривулина в предыдущей записи по простой причине: я уверен, что стихотворение Кривулина, где еле языком ворочая / скативши глазоньки в кулек / гуляет совесть нерабочая / не рубящая уголек, - это своеобразный ответ не Евтушенко (как казалось бы), а Седаковой (на знаменитый текст Седаковой "другая поэзия").

В некотором роде, здесь как раз полемика на тему "народа". Меня давно занимают внятные исследования на тему "советской поэзии", к сожалению, их можно пересчитать по пальцам.

Так, для Седаковой поэзия Кривулина - "к тому вpемени едва опубликованного и не обсуждаемого нашей кpитикой" - "норма", а "описывать ноpму чеpез патологию тpудно и гpомоздко, — видимо, поэтому мне и пpишлось оставить начатый цикл очеpков", зато появилась возможность описать саму патологию: "моя тема: пpавильная советская поэзия как другая поэзия"


:

Седакова: "все же неустный, неанонимный, нетpадиционный поздний фольклоp остался фольклоpом. Его пpагматика осталась пpежней: всякая pабочая песня, всякое стихотвоpение на случай хочет вмешаться в pеальность особым обpазом («Я хочу, чтоб к штыку пpиpавняли пеpо», «Я тоже фабpика, а если без тpуб...» или, как говоpит шахтеp поэту у Евтушенко:

Я скажу по-кузбасски,

От стихов я далек,

Но ты тоже pубаешь,

Как и я, уголек, и т. п.).


А, как полагает Ренвик, «всякий текст, где неиндивидуалистская, оpиентиpованная на социум этика и пpагматика выpажены достаточно яpко, имеет смысл pассматpивать в качестве феномена наpодной культуpы».

Автоp таких сочинений должен отличаться от неавтоpов (членов своего сколь угодно шиpокого, но непpеменно огpаниченного, в сущности, одноpодного, непpеменно чему-то пpотивопоставляющего себя социума) не качеством, а количеством своей эстетической pеакции. Кому-кому, а ему не гpозит быть непонятым — иначе он уже не автоp позднего фольклоpа. Его одаpенность выpажается в умении найти сpеди общих мест наиболее эффективные общие места (такие вещи советские поэты называли «находками», пpимеp находки: «капель застучала, как сеpдце в гpуди», С. Остpовой). Неэстетического, тем более антиэстетического, в этой тpадиции не любят. (Кстати, не потому ли пеpвой pеакцией «освобождающейся» литеpатуpы стала чеpнуха, поpнуха и т. п.?) Фольклоp не может пеpестать возвышать факт, пpинаpяжать его (pабочая песня начала века, напpимеp, — цеpковнославянским слогом, позднейшие советские поэты — «поэтизмами» по обpазцу пpошлого века).

Заметим, что любимыми автоpами шиpокого читателя советской поэзии стали пеpеводные (Расул Гамзатов, напpимеp). Дело не только в очевидном факте их иноязычия, в очевидной «пеpеводности» самой фактуpы их стиха (этот факт тоже занимателен: он говоpит о десятистепенной pоли собственно слова, словесной ткани, языка для писателя и читателя позднего фольклоpа). Но что, мне кажется, важнее: за плечами таких автоpов не было тpадиции автоpской литеpатуpы (ведь не было сpеди таких всесоюзных поэтов-мудpецов ни гpузинского, ни аpмянского лиpика). Видимо, пеpеход от аpхаического фольклоpа к выpожденному пpоще и оpганичнее.

Кpоме этого свойства позднего фольклоpа — неиндивидуалистической этики, эстетики и пpагматики, можно отметить дpугие:

максимальную тематичность текстов (о чем эти стихи? — пеpвый и последний вопpос самого поэта, его pедактоpа и читателя);

нулевое напpяжение выpазительности: пеpеиначивая Цветаеву, такой поэт не издалека заводит pечь — и, главное, его не далеко заводит pечь. Все pешения взятых тем пpедопpеделены до пpоцесса сочинения: пpедопpеделены некотоpой пеpспективой. Непpедсказуемая, паpадоксальная или многозначная интеpпpетация, стpанный психологический жест и т. п. пpосто немыслимы.

Напpимеp, о «любимых»: их нужно беpечь, не забывать, даpить им цветы... Автоp обыкновенно пpизнает свою вину пеpед возлюбленной, но поздно... Бить женщин нельзя. Блоковского «Я палкой удаpил ее» советский лиpик и в кpайнем пpипадке деpзости не мог бы пpоизнести (хотя, боюсь, «в pеальности» он, в отличие от Александpа Александpовича, такими жестами не бpезговал. И, поскольку «антисоветская» поэзия механически поpождалась стеpеотипами советской, в ней, как легко догадаться, возлюбленных начали лупить, подбpасывать и не ловить и пpичинять дpугие непpиятности).

Или о дpугих стpанах: в них нужно скучать по своей.

О здоpовье: его не нужно беpечь — pади любви, тpуда, поэзии и т. п.

О музыке: ее нужно любить и не тpогать pуками...

О пpиpоде: ее нужно любить во всякое вpемя года, не пpивеpедничать; скpомная пpиpода всегда лучше экзотической. И т. д. и т. п.

Описать советскую поэзию — значит описать ее темы в их культуpной пеpспективе. Пpиблизительный список тем изложен в куплетах песни «Я люблю тебя, жизнь». Описав эти темы, мы получим каpтину той этики, котоpой служила наша литеpатуpа. Именно эти темы и называют «утpаченными духовными ценностями» те, кто тепеpь скучают по ним. Это то, что в самом деле любили не по службе, а по дpужбе, это та коллективная интимность, по котоpой узнавали «своих».

:

Завьялов: "Айги же, войдя в конце 1950-х в русскую поэзию, не ввязался в бой ни с одной из претендовавших на гегемонию культурных традиций: ни с советской, которой тогда безуспешно пытался вернуть «человеческое лицо» Евгений Евтушенко, ни с ретромодернистской, строившей культурный мост в мифологизированный мир Серебряного века (последних предбольшевистских лет) и достигшей апогея в 1970-е годы в Ленинграде (Виктор Кривулин), ни с фундаменталистско-националистической, тогда впервые начавшей заявлять о себе (Юрий Кузнецов). Но прочитываемый современниками отказ от навязываемых правил коллективного пребывания в культуре не носил, как у других «отказчиков» (Иосиф Бродский, Виктор Соснора, Всеволод Некрасов), социально значимых черт. Айги как бы выступил в роли поэта традиционного, но принадлежащего некоей неопознаваемой и потому неактуализируемой традиции.

Зададимся вопросoм: откуда все это взялось? Что пять десятилетий назад был Айги для русского читателя? Что русский читатель был для Айги? Или иначе говоря: каков был социокультурный опыт того и другого?

Мало кто из русских представляет себе поволжскую, не русскую и не татарскую, а чувашскую, мордовскую, марийскую, удмуртскую деревню, вообще жизнь этих народов, сначала 300 лет балансировавших на грани выживания между православными русскими княжествами и мусульманскими ханствами, а затем ведших в течение 450 лет русской колонизации жизнь, редуцированную до круга сезонных крестьянских работ. Таким же редуцированным выступает и фольклор: героическая и мифологическая линия просматривается лишь вкраплениями в обрядовую песню. Чтобы «оживить» его, нужны процедуры, напоминающие о работе археолога.

Также мало кто представляет себе, что такое сельская семилетняя национальная школа (школы более высокой ступени были исключительно русскими и располагались только в районных центрах) сталинских лет, что такое межрайонное педагогическое училище, готовившее учителей для чувашских и татарских начальных школ, каков мог быть запас знаний, круг чтения у их ученика, если Айги впоследствии вспоминал, что даже стихи Есенина были ему тогда неизвестны?

А вкусы столичного жителя? Молодость поэта совпала с резкими поведенческими сдвигами и надеждами Оттепели. Поэзия понималась как стихотворная публицистика, порой фельетон. Она вдруг зазвучала: разрешенная властями — на стадионах, неподцензурная — у памятника Маяковскому. Еще не были допущены к читателям многие поэты Серебряного века, еще только-только заработал журнал «Иностранная литература», открывшийся подборкой переводов из Уолта Уитмена. Тогда и поэтов-«евро-коммунистов» (Пабло Неруду, Поля Элюара, Янниса Рицоса, Назыма Хикмета) часто переводили на русский так, чтобы их радикальные верлибры максимально напоминали советский урегулированный стих.

С Айги что-то стремительно произошло в середине 1950-х: ему сразу показалось неинтересным, эстетически совершенно исчерпанным то, к чему только-только еще просыпался интерес и пробуждался вкус у большей части поэтической молодежи.

<....>

Из всего, что делалось тогда в советском искусстве, ближе всего такая позиция располагалась к опытам композиторов-додекафонистов: Андрея Волконского, Софьи Губайдулиной, Валентина Сильвестрова. Вообще говоря, академическая музыка оказалась почти изолированной (за исключением отдельных личных контактов) и от сообщества литераторов-нонконформистов — в том числе и тех, которые могли бы найти в ней переклички с собственным творчеством.

Айги нашел в новом музыкальном авангарде то, что он сам усиленно искал: абсолютную бескомпромиссность и независимость от вкуса аудитории, осуществляющуюся в поиске, невзирая на степень сложности высказывания, адекватности художественной мысли и языка. Тогда же в его жизни появились художники: Владимир Яковлев, Анатолий Зверев, Михаил Шварцман. Эстетическая эволюция все более выводила его за рамки литературы и приближала к миру художественного акта как такового, где событие, а не формульные навыки, составляют предмет разговора".

:

Чухров: "...точно так же любой предмет или вещь социалистического общества, стремящегося к коммунизму - стол, стул, шкаф, стена, даже продукты и их изображения, - сводится к их основному, идеальному предназначению, способному совпасть с содержанием и формой*. Именно по этой причине после просмотра фильмов 60-х, 70-х и даже 80-х годов то, что в то время было не более чем материальной предметностью естественной повседневности, сейчас кажется концептуально и художественно сконструированным пространством, чем-то вроде тотальной инсталляции.

Подобная предметная среда предполагает специфичность человеческого поведения, челловеческого существования, особый тип этики. Что это за тип, и что за человек за ним стоит?

В своём фото-эпосе "Незаконченная диссертация" Борис Михайлов показывает пространства, в которых мы видим минимум материальности, минимум предметности и максимум свободного времени и свободного пространства: своего рода пустоту, населённую десексуализированными советскими гражданами. Идея управляет реальностью, следовательно, реальность становится смесью идеократического и поэтического измерений <....> Пустота и разреженность не есть опустошённость, скорее, они являются полем для потенциальных поэтических или идеальных вариаций поведения, языков и объектов. <...> Это пространство либидинально не наполнено, но эйдетически сублимировано (отсюда скромность, бедность и даже убогость материальных предметов, для которых достаточно быть вариациями идей и несамодостаточными объектами).

:

*Ср. "стол, стул, шкаф, стена, даже продукты и их изображения, - сводится к их основному, идеальному предназначению, способному совпасть с содержанием и формой", воспринимаемые Чухров, со стихами Д.Давыдова:

неинтересно: вот стол вот стул
хотя таковы все хорошие стихи
ветер сегодня
нет
уже вчера подул
дела происходящие лихи

ходит его светлость холоден и богат
ему кадит поп
честь отдаёт солдат
в мире нет красивее торжества
нежели пришествие нежеланного существа

<...>


*
green

возможно, следует говорить мимими

*

Странно сознавать, что, по-видимому, это единственный экземпляр данной книжки во всей республике (и находится он у меня).

"Даже в тех текстах, где личность поэта почти поднимается до поверхности речи, на личность как бы смотрят со стороны: не следует путать лирического героя с эпическим / это эпический. "Эпический" герой путешествует в социуме предметов, которые говорят между собой, а сам он - только средство, посредник в их разговоре. Предметы отражаются в его лице (плоскость лица твоего), как корабли у Гомера - в виноцветной поверхности моря. Герой только связывает предметный мир в одно целое, он - среда существования вещей. Поэтому мы так много узнаём в стихах Гатиной о чувстве цвета, тепла, жалости, радости, и так мало - о "внутренней" жизни личности. Эта сторона остаётся так же темна и непроницаема, как речь цветка, цемента или велосипеда" (А. Глазова, предисловие)


52.68 КБ

ТЕКСТ ЧУДОВИЩНОЙ СИЛЫ

неприлично рассказывать, как как как ты кого-то любишь

неприлично рассказывать,
как тебе хороший человек сделал плохое
ему же еще с другими хорошими жить

жить

неприлично говорить, что тебе плохо
а может быть вообще неприлично, что тебе плохо
ведь в это время кому-нибудь хорошо
а кому-то гораздо хуже

возможно, следует говорить мимими

или о мировых злоключеньях, несправедливости,
наших победах

неприлично говорить, что осталось полпакета кефира
и полпачки сигарет, а это значит
по-хорошему - пусть бы и не хватало на сигареты
а то какой кашель
пора, брат и сестра, задуматься о здоровье

по-хорошему, мир переполнен любовью
иногда и неловко ускользать из-под уважаемых пальцев
сердца перегружены, работают в безопасном режиме
мимими
чаша переполняется, яд капает
земля содрогается
(а ему каково, ей каково было?)

текст чудовищной силы оказался очень слабым
и как следствие неприличным

не следует путать лирического героя с эпическим
это эпический
он спускается в ад
он думает он исследователь
он спускается в ад без оглядки
вау

---



Цит.&: Гатина,Д. Безбашенный костлявый слон / Дина Гатина; предисловие Анны Глазовой.- М.: Новое литературное обозрение, 2012. - 144 стр. (Серия "Новая поэзия"), Тираж 1000 экз.


*
green

история одной дискредитации

*

Неприкосновенный Запас: - Одним из самых громких событий в российском научном мире (если не «в», то хотя бы «около» него) стала история замечательного математика Григория Перельмана. Его (как считают многие) антисоциальная позиция, отказ от научной премии, нежелание поддерживать контакты (прежде всего, с представителями медиа) – все это сделало Перельмана (против его воли, конечно!) своего рода «поп-фигурой», а такие вещи даром не проходят. В прошлом году по-русски вышла написанная первоначально на английском книга известной журналистки Маши Гессен «Совершенная строгость. Григорий Перельман: гений и задача тысячелетия», встреченная, в основном, самыми благожелательными откликами (по крайней мере, в медийной, а не математической среде). Меж тем, в связи с «Совершенной строгостью» можно говорить не только о математике или об истории советской науки и образования, искусствовед и публицист Надя Плунгян увидела в книге удивительно ясную манифестацию определенного типа сознания. Ее анализ книги Маши Гессен публикуется в 81 номере «НЗ»; учитывая важность (на наш взгляд) полемического подхода Плунгян, мы решили сделать препринт статьи на нашем сайте".

:

...Книга – о политике, о нашем обществе, о нормах отношения к частному человеку внутри этого общества. Но главное, она представляет собой в чистом виде манифест социального слоя, от лица которого говорит Гессен. Странно, но манифест оказался основан на оценке научного мира, почти невидимого с борта глянцевых журналов.

Позиции Гессен в журналистике известны. Отчетливая ориентированность на аудиторию «верхнего» класса (представители крупного бизнеса и так называемые global Russians), выраженная антипатия к «массам», пропаганда элитизма и агрессивной конкуренции. Пока издавалась и переводилась книга о Перельмане, Гессен была заместителем главного редактора журнала «Сноб», до этого занимала ту же должность в «Большом городе», который определяла как издание, категорически не предназначенное для «шиномонтажников и марьинских домохозяек»[5]. На вопрос о причинах интереса к Перельману она отвечает так:


«Он из математической школы и из еврейской семьи, я тоже [недолго] ходила в математическую 57-ю школу и выросла в еврейской семье. Мы абсолютные ровесники. Я решила, что быстро в него въеду [курсив мой. – Н.П.]»[6].


Сама формулировка выглядит несколько гангстерской, но ее трудно понять, не учитывая огромного слоя мифов и стереотипов, сложившихся в постсоветском обществе вокруг математики как науки.

Первый и основной из этих мифов – элитарность. Именно этот пункт, похоже, стал для Гессен решающим и в выборе сюжета, и в настойчивом самоотождествлении с Перельманом – хотя их ценности и стратегии почти перпендикулярны. Подчеркивая, что она в очередной раз пишет о представителе элиты, Гессен с первой страницы задает максимальные иерархии, подавляющие читателя: «гений», «задача тысячелетия», «совершенная строгость» – и уже во введении отождествляет область своего описания с советским математическим истеблишментом – предельно закрытым миром привилегий.

Все эти построения, в конечном счете, создают колосса на глиняных ногах: недоступный, надменный и репрессивный мир математики, в который автор и стремится «въехать», присваивая, развенчивая и разрушая его образ. Выбор Перельмана в качестве главного героя этой драмы не случаен: его равнодушие к статусам и «игру не по правилам» легко выставить как нелепый сбой идеальной системы, повод для ее дискредитации. Именно деконструкция и присвоение мифа о математике, а вовсе не биография ученого, является основной задачей книги.

Ненависть, зависть, гнев, бессилие и преклонение перед «тоталитарным математическим сообществом» настолько сильны, что автор не замечает главного. Сообщества больше не существует, как и советской власти, как и лояльной ей академической системы с закрытым распределением благ. Российская наука – убыточная, непрестижная область. От нее нельзя больше получить ни машины, ни дачи, ни квартиры в сталинском доме, и зависит она от власти, которая только по недоразумению еще не выселила математический институт имени В.А. Стеклова из дома княгини Шаховской на Фонтанке.

Увы, реальность легко затемнить упоминаниями о больших деньгах: информация о миллионной награде оживляет коллективные страхи и запускает маятник репрессивного сознания. Это отчасти объясняет российский медийный шум вокруг Перельмана и феномен совершенно дикого отношения СМИ к его личности, отношения без среднего звена между травлей и преклонением. Вот Андрей Малахов врывается в его квартиру, чтобы заснять разобранную постель. Вот руководство Первого канала «переодевает» ради приличия его фотографию в костюм и галстук, сообщая новость о миллионной премии. Вот множество сетевых изданий публикуют «сенсационное видео» о том, как он идет в магазин за хлебом, а комментарии охотно высмеивают его архаичный быт и старую шапку. Для другой части аудитории Перельман – бессребреник; народный герой, поставивший цель «доказать» всему миру свою гениальность; «мудрец», «отшельник» и тому подобное.

Написанная на таком фоне биография могла бы опровергнуть или хотя бы проанализировать причины шквала противоречивых реакций, но этого не происходит. Книга Гессен похожа не на исследование, а на некое подтверждение, нормализацию напряжения вокруг Перельмана. С первых строк она сожалеет, что не успела «опередить» Малахова, а в интервью уточняет: «То, что я с ним не поговорила, это, с одной стороны, обидно, но с другой, – для книжки так вышло интереснее. Это как создавать образ человека, которого нет».

Каким образом возникает отношение к герою биографической книги, состоящее в том, что его не существует? Смерть героя? Но Перельман жив и здоров, он лишь не взял денежную премию. Отказ разговаривать с журналистами тем более не является смертью – даже наоборот: ведь человек делает официальное заявление о неприкосновенности своей жизни. Остается одно: таких людей нет (а вернее, не должно быть) в мире тех, от чьего лица говорит автор.

<....>


Что ж, Перельман действительно нарушил законы российского истеблишмента и сделал это дважды. Во-первых, он получил статус, на который не имел «права», как человек, далекий от мира элиты. Во-вторых, он не просто отклонил этот статус, но еще и отказался признать тот факт, что отмена статуса лишает его социальной защиты. Он попытался утвердить границы между собой и существующим в данный момент общественным договором, а этой возможности рядовой российский гражданин бесповоротно лишен. Хотел этого Перельман или нет, все его действия стали политическим жестом, после которого другие нестатусные люди могут тоже начать предъявлять власти собственные условия и автономии.

Речь – это привилегия. Речь – это инструмент власти. Когда человек, у которого, в представлении элиты, нет и не может быть своей речи, заявляет о праве на высказывание, это вызывает короткое замыкание во всей системе. Единственная возможность спасти положение – судорожно отрицать проблему, а еще лучше – отрицать самого человека.


Надя Плунгян: История одной дискредитации


*
green

тавтологии наихудшего свойства

*

"В 1986 году написанный по-английски сборник эссе Бродского «Less Than One» («Меньше единицы») был признан лучшей литературно-критической книгой года в США. В 1987 году Бродский стал лауреатом Нобелевской премии по литературе".


...Война только что кончилась, двадцать миллионов русских гнили в наспех вырытых могилах, другие, разбросанные войной, возвращались к своим очагам или к тому, что от очага осталось. Станция являла собой картину первозданного хаоса. Люди осаждали теплушки, как обезумевшие насекомые; они лезли на крыши вагонов, набивались между ними и так далее. Почему-то мое внимание привлек лысый увечный старик на деревянной ноге, который пытался влезть то в один вагон, то в другой, но каждый раз его сталкивали люди, висевшие на подножках. Поезд тронулся, калека заковылял рядом. Наконец ему удалось схватиться за поручень, и тут я увидел, как женщина, стоявшая в дверях, подняла чайник и стала лить кипяток ему на лысину.

...Тогда я еще не знал, что всем этим наградил нас век разума и прогресса, век массового производства; я приписывал это государству и отчасти самой стране, падкой на все, что не требует воображения. И все-таки думаю, что не совсем ошибался. Казалось бы, где, как не в централизованном государстве, легче всего сеять и распространять просвещение? Правителю, теоретически, доступнее совершенство (на каковое он в любом случае претендует), чем представителю. Об этом твердил Руссо. Жаль, что так не случилось с русскими. Страна с изумительно гибким языком, способным передать тончайшие движения человеческой души, с невероятной этической чувствительностью (благой результат ее в остальном трагической истории) обладала всеми задатками культурного, духовного рая, подлинного сосуда цивилизации. А стала адом серости с убогой материалистической догмой и жалкими потребительскими поползновениями.

Мое поколение сия чаша отчасти миновала. Мы произросли из послевоенного щебня — государство зализывало собственные раны и не могло как следует за нами проследить. Мы пошли в школу, и, как ни пичкала нас она возвышенным вздором, страдания и нищета были перед глазами повсеместно.

72.74 КБ

...Конечно, память одной цивилизации не может — и, наверное, не должна — стать памятью другой. Но когда язык отказывается воспроизвести негативные реалии другой культуры, тут возникают тавтологии наихудшего свойства.

(J.Brodsky: «Less Than One»)


Отзывы читателей: "Это первое произведение Бродского, которое я прочитала. Т.е. нет. Когда-то еще пару стихов, часть поэмы про Марию Стюарт... Помню, я с однокурсником читала это на паре по религиоведению и язвили по поводу и без. "Меньше единицы"... Мне, конечно, сложно понять то, о чем пишет Бродский ввиду моего минимального опыта жизни в СССР. Понятие "система" не вызывает у меня никаких негативных ни эмоций, ни ассоциаций. Сталин и Ленин - не более чем исторические личности, о которых мне рассказывали на истории в школе, а я вполуха слушала.

Но когда читаешь подобные книги... Я всегда задаюсь вопросом: как же можно было жить в таких условиях? Как можно было подвергаться унижениям за свою национальность, сидеть в тюрьме по абсурдным статьям, а потом спокойно, с грустной насмешкой, интеллигентным языком об этом писать??! Как это возможно??? Бродский, безусловно, не станет одним из наиболее читаемых мною писателей. Не его я буду перечитывать. Но написанные с ужасающими меня спокойствием и невозмутимостью, мол, да, вот так и было, а, собственно, что?, произведения впечатлят меня настолько, что, ругая политику, я нет-нет да и вспомнив эпоху тоталитаризма, с радостью вздохну: а все-таки я живу в свободной стране!"

Jan, 04/2006 ru_books


*
green

лучшая поэзия

*

Ещё раз повторяю: лучшая поэзия - это поэзия угнетённых (для этого многие поэты используют искусственно созданные ситуации тупика (быть угнетённым давлением атмосферы в столько-то ртутных столбов, смайлик), "поэтику катастроф" (тех или иных), "экзистенциальных вопросов" и прочее. Т.е поэзия - тупо освобождает. (родную речь, которая начинает течь). Откуда мы знаем, как Пушкин относился к тому, что он, по его стихам на французском - "сущая обезьяна лицом"?

Поэтому я и говорю, что стопроцентный хит ("сейчас") - звучит примерно так, см. аудио. (и он делает для своей культуры то, что после прокатывается цепочкой событий по всему миру, а после это называют, например, "арабской весной", и выводят теории (домыслы): как, мол, взялась, откуда. Из слов, возвращённых музыке, смайлик.

На данном аудио наше знакомство с данной певицей считаю завершённым: круто, чо. Очень духоподъёмно.



*