Category: литература

green

как представительницу Расы Эфира из "Хроник Риддика"

*

Очень интересная тема: переживание времени. Мне иногда кажется, что все т.н. "разные миры", различные социальные, национальные, индивидуальные или групповые "срезы" общества (шире - "социума") просто напросто живут в разных внутренних временах. То есть именно то или иное "переживание времени" является главным фактором, раскидывающим людей по различным социальным группам: "в моём времени этого не произошло, уже произошло, не произойдёт никогда". Разные понимания истории - как следствия, вытекающие из-под данного булыжника/валуна. На простейшем уровне путешествие во времени - это перемещение в другой климат, или в иностранное государство: например в Европу: опыт не перемещения в прошлое/будущее, а в настоящее/иное. В некотором роде вся человеческая история проходит именно в "настоящем/ином" - как в пространстве, совмещающем (как кизил в кизиловом варенье) совершенно разные стороны разваренных ягод и продолговатых ягодных костей.

Например, Ольга Седакова пишет на сайте "православие и мир":

Идеология – в отличие от секуляризма, как его замышляли, – предлагает некие вечные постулаты, для всех и на все времена. Она неизбежно должна извращать факты, чтобы они укладывались в ее интерпретации. Она должна замалчивать или фальсифицировать реальность – и современную, и историческую. Мы присутствуем при превращении секуляризма в идеологию, после которой остается, как мы знаем, выжженная земля.

И важнейшая черта идеологий: они совершенно не уважают человека, они все до мелочи хотят решить за него. Парадоксальным образом секуляризм, отстаивавший достоинство человека и свободу совести, смотрит на него теперь так же: читатель, прочитавший о муках Магомета в дантовском «Аду», непременно станет исламофобом. Предположить, что человек может обдумать прочитанное и сделать свои выводы, уже нельзя. Нужно просто изъять этот опасный фрагмент.

И еще один вывод из «дела Данте» (за которым вполне могут последовать «дело Шекспира», «дело Пушкина» и т.д.): мы видим, в какой мере христианской в своих основах была европейская (и русская) классика. Другой классики у нас нет. Таким образом, чтобы никого не обижать, нам придется остаться совершенно ни с чем.


Интересно, она понимает, что это сказано абсолютно про взгляды и высказывания протоиерея Чаплина, отменившего (тут недавно) Пушкина?

179.50 КБ


Интересно, она понимает, что огромная масса людей в России именно что "осталась ни с чем" и данное переживание в 90-е многих и "обратило в религию" - то есть в т.н. "христианскую эсхатологию"? Переживание "последних времён" - это основной нерв "красных альбомов" Летова в 90-е; любопытно, какие клипы теперь на них монтирует общественность. Например, "нечего терять", гениальная песня. Любопытно, что, например, Фанайловой, видимо, "актуальнее" вещи 80-х, например, "Государство". Значит ли это что-то? Так, бусины в узор.




Забавно, что в мире О.Седаковой этого времени ещё не случилось: в некотором роде, её не "исследует сырая земля". Это делает её прозрачной, как представительницу Расы Эфира из "Хроник Риддика" - она скользит по воздуху над открытым люком, она заложник: Маргрет из Башенного переулка в стихотворении Сологуба, перепетом тут недавно Медведевым.

*
green

на церковных собраниях его всегда просили почитать стихи

*

Вот интересно: Б.Херсонский, кажется, сам не понимает, насколько некоторые его тексты звучат пародийно; видимо, дело в особом переживании времени: оно (тихой сапой), в Одессе (месте жительства автора), незаметно откатилось на 1876 год. Пример:

<....>

чтоб города разрастались вширь и еще не знаю куда
чтобы трубы заводов торчали дымя стояли стоймя
чтобы черный поп лопатою борода
твердил бы как заведенный помилуй помилуй мя

чтобы девки цветные плясали у алтаря
задирая ноги кто выше кто вбок то врозь
чтоб на папиросных коробках три русских богатыря
смотрели бы пели ой мороз не морозь

чтоб на русских богатырей хватило бы корчмарей
в ермолках с пейсами с вечно брюхатыми женами в париках
чтобы всех полюбил достоевский мужик марей
а был когда-то убивец был с топором в руках

он сумеет ударить а ты увернуться сумей
чтобы кровь текла по сосудам покрытым ржой
потому как праведники стоят по пояс в крови своей
и неправедные по пояс но только в крови чужой


Ср.: Проповедник назвал гимн и с чувством прочел его от начала до конца на тот особый лад, который пользовался в здешних местах большим успехом. Он начал читать не очень громко и постепенно возвышал голос, затем, дойдя до известного места, сделал сильное ударение на последнем слове и словно прыгнул вниз с трамплина:

О, мне ль блаженствовать в раю, среди цветов
покоясь,
Тогда как братья во Христе бредут в крови
по пояс!


Он славился своим искусством чтения. На церковных собраниях его всегда просили почитать стихи, и как только он умолкал, все дамы поднимали кверху руки и, словно обессилев, роняли их на колени, закатывали глаза и трясли головами, будто говоря: "Словами этого никак не выразишь, это слишком хорошо, слишком хорошо для нашей грешной земли".

После того как пропели гимн, его преподобие мистер Спрэг повернулся к доске объявлений и стал читать извещения о собраниях, сходках и тому подобном, пока всем не начало казаться, что он так и будет читать до второго пришествия, - странный обычай, которого до сих пор придерживаются в Америке, даже в больших городах, невзирая на множество газет. Нередко бывает, что чем меньше оправданий какому-нибудь укоренившемуся обычаю, тем труднее от него отделаться.

А потом проповедник стал молиться. Это была очень хорошая, длинная молитва, и никто в ней не был позабыт: в ней молились и за церковь, и за детей, принадлежащих к этой церкви, и за другие церкви в городке, и за самый городок, и за родину, и за свой штат, и за всех чиновников штата, и за все Соединенные Штаты, и за все церкви Соединенных Штатов, и за конгресс, и за президента, и за всех должностных лиц; за бедных моряков, плавающих по бурному морю, за угнетенные народы, стонущие под игом европейских монархов и восточных деспотов; за тех, кому открыт свет евангельской истины, но они имеют уши и не слышат, имеют глаза и не видят; за язычников на дальних островах среди моря; а заключалась она молением,чтобы слова проповедника были услышаны и пали на добрую почву, чтобы семена, им посеянные, взошли во благовремении и дали обильный урожай.
Аминь.

(Приключения Тома Сойера, перевод Н. Дарузес)\

Антананарива

Альбом: Z-Sides, 2010
Исполнение, музыка, слова песни: Земфира, 1998

(предлагается обратить внимание на песню, сочинённую популярной башкирской певицей в 1998 году)



*
green

free pussy riot, продолжение

*

"вьются девичьи стайки боевым авангардом", - написал про задержанных девушек Р.Ос(ь)минкин.

Объявившей голодовку М.Алёхиной пресса уделяет меньше внимания, чем голодающей Наде Толокно: видимо, это потому, что она не занималась публичным сексом в поддержу Д.Медведева, будучи беременной, а писала стихи, что выяснилось сегодня. Мне они не очень нравятся, но я могу прямо сказать, что это не плохие стихи, а очень даже хорошие. И вот когда какой-нибудь Чаплин будет утверждать, что "православным христианам брошен вызов – вызов хамский, наглый, агрессивный", то я вас уверяю, что мы в состоянии сделать так, чтобы он эти простые женские тексты запомнил на всю свою выдающуюся суперправославную жизнь.

Новосибирск: "То есть мы натурально идём по улице — и бац на пустом лайтбоксе на глазах удивлённой публики проявляется фигура женщины в красном плаще и фиолетовой балаклаве, руки её подняты вверх, а на груди изображён младенец, а по бокам надпись: «СВБД ПСРТ».

икона Pussy Riot Знамение


Мария Алёхина. Родилась в 1988 году. Живёт в Москве. Студентка Института журналистики и литературного творчества (ИЖЛТ). Участница поэтических семинаров Дмитрия Веденяпина и Алексея Кубрика.


Землемер катается по пустыне
заледенелой, беззубой, злой
следы от коньков как следы на теле
Голом исполосованном вдоль
Парк развлечений внутри у меня
Аттракционов из праха свинченных
На железных цепях подвешенный смех
Раскручивается рядом с учителем
На этом моменте ворота ты
Открываешь а они сами
Землемер как вкопанный застывает от красоты
и зимнее солнце победно сверкает
Все девочки в классе свалились в ад
В нескончаемый бал. На прощание
Сделай шаг от меня не назад
В пустые глаза я вложу признание

* * *

Поле покрытое кукурузными вздутиями
Отодвинься и пусть гроза
торжествует над железными прутьями
куда человек сам себя сеял и пожинал

и когда засыпал трогал траву за жилы
Ветер запускал в неё электроволну
вместо тёплой земли он дневную пустыню
в груди у себя развернул

там ходили воздев железные миски
руки к небу тугих мехов
и раздвоенные в алюминии солнца диски
там и здесь сопровождали последний вздох

* * *

кое-что из области удивлений
метеоритного молотка такой
город состоящий из преступлений
не верится даже что твой и мой

слева вешают надпись на красном
справа вешают красных а я
с одной ноги на другую в напрасном
снегу опускаю взгляд

рупор упругий с выкриком спаренный
ленточки треплет в моих волосах
и пушкин на фоне даром что каменный
получается как бы не при делах

* * *

Горлица-горлица, склюй мне горлице


Полотно плотное, занавес и ничего
Ни слова не вижу. ни одного слова
С носом остался клоун
С красным распухшим носом

Если тысячу раз ты оземь меня протащишь
Выставишь вон на ковёр в прихожей
как ботинки зимой я буду
с кожи моей
талой водой
всё стечет
Скорлупки ногтей, шершавые мысли
все скользкие мысли мои -
Всё
Впитается в дерево пола
Как лужа крови из-под подола
Такое же честное
Покажи мне
Моё место

* * *

кто она, о она
среди своих говорений лжей
что будет зима и холодно
и наступило уже

но нахмурилась
сухими следами ходя
речи хруст - не ручей
не улей даже
змея

сколько мне этого и зачем
не приделать и не забыть
родилась омутом - собирай ягоды
днесь навсегда
длись

* * *

Мысль шарманщика - это мысль всего дня
от рамы оконной тень отделяется
Моя история так начинается
Обрывки бумаги восстают из огня

Там пеший ход как бы крестный ход
Это раскола слово
Когда на губах каменела змея
И из неба лилось олово

Корень лестницы прямо разложен
Из переплёта тянется
Но цепь ступней пятится
В обратную сторону. Боже
шепчет но плохо слышится
От нас ничего не останется
Скорее
руки
сложи мне
Не дышится, не расстанемся

Подвала дверца скрипит-скрипит
С тем же звуком закрывается книга
на петле единственного ну прости
Вколоченная в раму дорога

*
green

в интернете все это началось, интернету и предназначалось

*

Этой записью я хочу продемонстрировать, что внутри церкви существуют и такие люди (собственно, поэтому данная институция пока ещё существует). Это не просто запись: это почти литература. Смайлик. Это такой московский аналог Сергея Круглова, по сану:-)

http://ignaty-l.livejournal.com/664522.html

Не, ну до чего они все беспринципные.
Ну вот, например, Кураев. Сначала блины, задушева, всепрощение.
Потом долго, мучительно, сквозь пелену сомнений и полосы прозрений, доходит до гражданина, что никаких песен не было, что это технически просто даже было невозможно.

(снималось тремя аппаратами, ни одной видеокамеры, все фотики.
одна зеркалка, и две мыльницы.
у зеркалки баланс белого немного в синеву увел, а мыльницы сняли добротный желтый цвет.
кадры повторяются с тех ракурсов, с одной камеры видно другого снимающего, например как зеленоватая тетка протягивает грабли к фотику (0.28-0.29; 1.38-1.41), заснято с другой камеры (0.59 - 1.01 мин).
ну навскидку один только пример: 0.32-0.33 мин ; 0.36-0.37 мин.; 0.42-0.43 мин - это одно и тоже с трех разных точек.
вся песня длится 1.5 минуты, видеоматериала там очевидно не хватало, докидывали из других мест..
всё "хулиганство" длилось секунд 15-20 в полнейшей тишине.
девки как вошли, так и спокойно вышли, никаких "прихожан" там в помине не было.
зеленые тетки в про-католических платочках - из охраны, мужыки - тоже.
с юр точки зрения храм точно такое же общественное место как и магазин нижнего белья)


Что это вообще интернет-акция, как вообще любой стёп-и-треб в жэжэшечке.. Как кино, где батюшку какова-нибудь светлава посереть храма балшевики убивают и он тама прям и падает - бряк. Конец филмы, все рыдают. Кина же дохера щас со съемками в храме? – Дохера. В интернете все это началось, интернету и предназначалось. Что тут вообще все левое. Девки левые, задержание левое, оцепление левое. Громогласные требования левые. Маниава левая. Да и храм сам левый. Всё абсолютно ненастоящее. Тихий, беззвучный пук среди ясного неба, от которого страна вздрогнула.
Ну и чо – встал в стойку как такса перед лягушкой, ухо задрал вверх – да это же секта, ябицкая сила!
Так это же все меняет!
Заговор!
Нюх навострил, про блины забыл ваще. Любимая тема выскочила – раскольники! Тут и дьякона василька можно нахуй послать с его наглыми наездами, вапще всех слать надо, не время, товарищи, надо пока след не остыл – рыть!
Ну, вот что с ними делать, а?
А скока мужественных людей и женщин, набычив шеи и покраснев от гнева заявили, что если бы к ним на работу забежали хулиганки, они бы не знаю что сделали. Представьте!, говорят они. Вигилянский состроил выражение скорбное, головку как воробушек чуть набок сделал, и тоже предложил представить. Что ворвались в дом и осквернили. Про дом, конечно, он художественно, вторжение в жилище карается статьей совсем другой, а вот про место работы – факт. Был молитвенный забег на место работы работников культовой промышленности. Было падение на коленки в тишине и подымание ног два раза. Сначала правую вверх. А потом так же вверх левую.
Все сразу стали представлять себя на месте работы, и чтобы они сделали. Ну шею набычили бы, да. Гласки бы выкатили. И чо дальше? Ну вот чо дальше?
Вот на мое место работы ежедневно вбегают взволнованные граждане. Некоторые даже производят фото, видео и звукозапись, тайную и явную, чтобы уличить и все такое. Ну вошли в ваш сраненький офис, и что бы вы сделали? – Да ничего бы вы не сделали. Я даже не поворачиваюсь на взволнованных граждан, ну если только за плечо дергать начинают. Рутина, одним словом.
Взяли двух нифармалок. Почему, кстати, двух, если их было пять? Бьюсь в споре на десять рублей, что потому что у этих двух детки малые.
..
Вот от Огрешена щас набрел на очередную глисту. Очередной паразит, завелся в кишечнике церкви, и вот чо пишет иерей серГГий с двумя гэ: "Сознательно плюнули в Лик Христу, в лицо каждого православного, мне и моим детям. И можно было бы простить такое 15-летним подросткам, но взрослым бабам, у которых есть дети... На месте органов опеки я бы задумался, что может такая "мама" дать своему чаду, ведь яблоко от яблони, как известно, далеко не откатывается". Оно бы задумалось.
Хотят походить на мусульман. Быть такими гарьячими, гаварить: зарэжу, слюшай да. Впрочем, в православии в большинстве такие и собраны.

:



В ноябре 1990 рукоположен в сан священника Первоиерархом Русской Православной Зарубежной Церкви митрополитом Виталием. Тогда же назначен начальником Миссии Русской Православной Зарубежной Церкви. Настоятель прихода в честь св. Архангела Михаила в пос. Реболы (Карелия). Один из основателей Всероссийского общественного комитета "За нравственное возрождение Отечества", заместитель председателя Комитета.Редактор самиздатского православного журнала "Фордевинд" (1970-е - 1980-е гг.).Автор многочисленных статей в церковной печати: в том числе 60-70-е гг. под псевдонимами и анонимно в эмигрантских изданиях: "Вестник РХД" (Париж), "Православное обозрение" (Монреаль), "Православное дело". Издатель газеты "Ангел Валаама", вестника "Христианская Карелия". Переводчик трудов о. Серафима (Роуза), Г.-К. Честертона.

Примечание:
Прошу принять во внимание, что у меня нет компьютера и интернета, и я не умею ими пользоваться. Мои записи в журнале размещают мои друзья, когда у них есть свободное время.
В связи с этими обстоятельствами, я не имею возможности оперативно отвечать на письма и комментарии читателей. Так что пишите мне по почте. Вот адреса:
186966 Карелия. Муезерский р-н. с. Реболы, свящ. Стефану Красовицкому. До востребования.
141253 Моск. Обл. Пушкинский р-н. п/о Зеленоградский, МВТ 33, cвящ. Стефану Красовицкому.

С.К.

http://fr-stefan.livejournal.com

:

Конечно, многие не в курсе, что это за С.Красовицкий.

"Красовицкий был, что называется, признанный лидер. Я знаю, что многие считали его поэтом гениальным. Трудно применять такие эпитеты к современникам, но и первых читателей трудно упрекнуть в излишней экзальтации. Стихи Красовицкого и сейчас поражают, а тогда казалось, наверное, что они как с неба упали. Это очень странные стихи. Смещенный, почти дискретный синтаксис, неологизмы с оглядкой то на старославянский, то на английский, то на какой-то научный сленг. (Вплоть до придумывания новых букв, когда не удовлетворяет звучание старых.) Необычно абсолютно свободное ритмическое строение. Но более всего необычна фигура автора. Призрачность и одновременно страшная резкость метафор заставляют думать о каком-то сомнамбулическом сознании, свободно перемещающемся в разных пространствах опыта. И, если вспоминать смысловые туманности, неожиданно выпадающие в осадок как актуальное пророчество, то вот отрывок из стихотворения 1957 года:

Когда ученик в пионерском ли галстуке, девочка,
ложатся со стоном смертельного, сладкого плена,
вы скажете, вирус какой-нибудь снова там, мелочи,
а томная тяга в коленях – болезни колена?

Кто знает, быть может – молчат доктора на безлюдьи,
стоят в кабинетах шкафы, застекленные твердью,
в них тонкие жала ракет, серебристых орудий,
самою землей напоенные легкою смертью.


Смутная, довольно причудливая и как будто произвольная образность Красовицкого почему-то очень убедительна. Видимо, его личная мифология имеет глубинные основания. Это не только архетипы нового сознания и общественные предчувствия, это еще и новое отношение к миру, где смешались рассудочность и болезненное сомнение, сарказм и отчаяние.<....> Если говорить о реальном авторе, то скрыться ему удалось.

В 1962 году Красовицкий перестал писать стихи (то есть активная поэтическая работа его продолжалась немногим более пяти лет), переехал в пригород, ограничил до минимума всякое общение. О причинах не стоит распространяться. Как известно, он проклял и свое творчество, сжег стихи и приказал всем немногочисленным хранителям сделать то же самое. Попытался стереть отражение. К счастью, не все хранители исполнили волю автора. В середине 80-х Красовицкий снова стал писать, но это уже были стихи "духовного содержания".

Идея ухода, исчезновения важна не только при рассмотрении творчества Красовицкого. Рискну сказать, что это центральная идея времени. Постепенно она становится скрытой доминантой литературного этикета и личного поведения. Наиболее "продвинутые" авторы уже в 60-е годы не пытаются печататься, вообще не выходят на публику. Но еще глубже проникновение этой идеи в литературный процесс, ее влияние изнутри.

(Айзенберг)

*
green

история одной дискредитации

*

Неприкосновенный Запас: - Одним из самых громких событий в российском научном мире (если не «в», то хотя бы «около» него) стала история замечательного математика Григория Перельмана. Его (как считают многие) антисоциальная позиция, отказ от научной премии, нежелание поддерживать контакты (прежде всего, с представителями медиа) – все это сделало Перельмана (против его воли, конечно!) своего рода «поп-фигурой», а такие вещи даром не проходят. В прошлом году по-русски вышла написанная первоначально на английском книга известной журналистки Маши Гессен «Совершенная строгость. Григорий Перельман: гений и задача тысячелетия», встреченная, в основном, самыми благожелательными откликами (по крайней мере, в медийной, а не математической среде). Меж тем, в связи с «Совершенной строгостью» можно говорить не только о математике или об истории советской науки и образования, искусствовед и публицист Надя Плунгян увидела в книге удивительно ясную манифестацию определенного типа сознания. Ее анализ книги Маши Гессен публикуется в 81 номере «НЗ»; учитывая важность (на наш взгляд) полемического подхода Плунгян, мы решили сделать препринт статьи на нашем сайте".

:

...Книга – о политике, о нашем обществе, о нормах отношения к частному человеку внутри этого общества. Но главное, она представляет собой в чистом виде манифест социального слоя, от лица которого говорит Гессен. Странно, но манифест оказался основан на оценке научного мира, почти невидимого с борта глянцевых журналов.

Позиции Гессен в журналистике известны. Отчетливая ориентированность на аудиторию «верхнего» класса (представители крупного бизнеса и так называемые global Russians), выраженная антипатия к «массам», пропаганда элитизма и агрессивной конкуренции. Пока издавалась и переводилась книга о Перельмане, Гессен была заместителем главного редактора журнала «Сноб», до этого занимала ту же должность в «Большом городе», который определяла как издание, категорически не предназначенное для «шиномонтажников и марьинских домохозяек»[5]. На вопрос о причинах интереса к Перельману она отвечает так:


«Он из математической школы и из еврейской семьи, я тоже [недолго] ходила в математическую 57-ю школу и выросла в еврейской семье. Мы абсолютные ровесники. Я решила, что быстро в него въеду [курсив мой. – Н.П.]»[6].


Сама формулировка выглядит несколько гангстерской, но ее трудно понять, не учитывая огромного слоя мифов и стереотипов, сложившихся в постсоветском обществе вокруг математики как науки.

Первый и основной из этих мифов – элитарность. Именно этот пункт, похоже, стал для Гессен решающим и в выборе сюжета, и в настойчивом самоотождествлении с Перельманом – хотя их ценности и стратегии почти перпендикулярны. Подчеркивая, что она в очередной раз пишет о представителе элиты, Гессен с первой страницы задает максимальные иерархии, подавляющие читателя: «гений», «задача тысячелетия», «совершенная строгость» – и уже во введении отождествляет область своего описания с советским математическим истеблишментом – предельно закрытым миром привилегий.

Все эти построения, в конечном счете, создают колосса на глиняных ногах: недоступный, надменный и репрессивный мир математики, в который автор и стремится «въехать», присваивая, развенчивая и разрушая его образ. Выбор Перельмана в качестве главного героя этой драмы не случаен: его равнодушие к статусам и «игру не по правилам» легко выставить как нелепый сбой идеальной системы, повод для ее дискредитации. Именно деконструкция и присвоение мифа о математике, а вовсе не биография ученого, является основной задачей книги.

Ненависть, зависть, гнев, бессилие и преклонение перед «тоталитарным математическим сообществом» настолько сильны, что автор не замечает главного. Сообщества больше не существует, как и советской власти, как и лояльной ей академической системы с закрытым распределением благ. Российская наука – убыточная, непрестижная область. От нее нельзя больше получить ни машины, ни дачи, ни квартиры в сталинском доме, и зависит она от власти, которая только по недоразумению еще не выселила математический институт имени В.А. Стеклова из дома княгини Шаховской на Фонтанке.

Увы, реальность легко затемнить упоминаниями о больших деньгах: информация о миллионной награде оживляет коллективные страхи и запускает маятник репрессивного сознания. Это отчасти объясняет российский медийный шум вокруг Перельмана и феномен совершенно дикого отношения СМИ к его личности, отношения без среднего звена между травлей и преклонением. Вот Андрей Малахов врывается в его квартиру, чтобы заснять разобранную постель. Вот руководство Первого канала «переодевает» ради приличия его фотографию в костюм и галстук, сообщая новость о миллионной премии. Вот множество сетевых изданий публикуют «сенсационное видео» о том, как он идет в магазин за хлебом, а комментарии охотно высмеивают его архаичный быт и старую шапку. Для другой части аудитории Перельман – бессребреник; народный герой, поставивший цель «доказать» всему миру свою гениальность; «мудрец», «отшельник» и тому подобное.

Написанная на таком фоне биография могла бы опровергнуть или хотя бы проанализировать причины шквала противоречивых реакций, но этого не происходит. Книга Гессен похожа не на исследование, а на некое подтверждение, нормализацию напряжения вокруг Перельмана. С первых строк она сожалеет, что не успела «опередить» Малахова, а в интервью уточняет: «То, что я с ним не поговорила, это, с одной стороны, обидно, но с другой, – для книжки так вышло интереснее. Это как создавать образ человека, которого нет».

Каким образом возникает отношение к герою биографической книги, состоящее в том, что его не существует? Смерть героя? Но Перельман жив и здоров, он лишь не взял денежную премию. Отказ разговаривать с журналистами тем более не является смертью – даже наоборот: ведь человек делает официальное заявление о неприкосновенности своей жизни. Остается одно: таких людей нет (а вернее, не должно быть) в мире тех, от чьего лица говорит автор.

<....>


Что ж, Перельман действительно нарушил законы российского истеблишмента и сделал это дважды. Во-первых, он получил статус, на который не имел «права», как человек, далекий от мира элиты. Во-вторых, он не просто отклонил этот статус, но еще и отказался признать тот факт, что отмена статуса лишает его социальной защиты. Он попытался утвердить границы между собой и существующим в данный момент общественным договором, а этой возможности рядовой российский гражданин бесповоротно лишен. Хотел этого Перельман или нет, все его действия стали политическим жестом, после которого другие нестатусные люди могут тоже начать предъявлять власти собственные условия и автономии.

Речь – это привилегия. Речь – это инструмент власти. Когда человек, у которого, в представлении элиты, нет и не может быть своей речи, заявляет о праве на высказывание, это вызывает короткое замыкание во всей системе. Единственная возможность спасти положение – судорожно отрицать проблему, а еще лучше – отрицать самого человека.


Надя Плунгян: История одной дискредитации


*
green

тавтологии наихудшего свойства

*

"В 1986 году написанный по-английски сборник эссе Бродского «Less Than One» («Меньше единицы») был признан лучшей литературно-критической книгой года в США. В 1987 году Бродский стал лауреатом Нобелевской премии по литературе".


...Война только что кончилась, двадцать миллионов русских гнили в наспех вырытых могилах, другие, разбросанные войной, возвращались к своим очагам или к тому, что от очага осталось. Станция являла собой картину первозданного хаоса. Люди осаждали теплушки, как обезумевшие насекомые; они лезли на крыши вагонов, набивались между ними и так далее. Почему-то мое внимание привлек лысый увечный старик на деревянной ноге, который пытался влезть то в один вагон, то в другой, но каждый раз его сталкивали люди, висевшие на подножках. Поезд тронулся, калека заковылял рядом. Наконец ему удалось схватиться за поручень, и тут я увидел, как женщина, стоявшая в дверях, подняла чайник и стала лить кипяток ему на лысину.

...Тогда я еще не знал, что всем этим наградил нас век разума и прогресса, век массового производства; я приписывал это государству и отчасти самой стране, падкой на все, что не требует воображения. И все-таки думаю, что не совсем ошибался. Казалось бы, где, как не в централизованном государстве, легче всего сеять и распространять просвещение? Правителю, теоретически, доступнее совершенство (на каковое он в любом случае претендует), чем представителю. Об этом твердил Руссо. Жаль, что так не случилось с русскими. Страна с изумительно гибким языком, способным передать тончайшие движения человеческой души, с невероятной этической чувствительностью (благой результат ее в остальном трагической истории) обладала всеми задатками культурного, духовного рая, подлинного сосуда цивилизации. А стала адом серости с убогой материалистической догмой и жалкими потребительскими поползновениями.

Мое поколение сия чаша отчасти миновала. Мы произросли из послевоенного щебня — государство зализывало собственные раны и не могло как следует за нами проследить. Мы пошли в школу, и, как ни пичкала нас она возвышенным вздором, страдания и нищета были перед глазами повсеместно.

72.74 КБ

...Конечно, память одной цивилизации не может — и, наверное, не должна — стать памятью другой. Но когда язык отказывается воспроизвести негативные реалии другой культуры, тут возникают тавтологии наихудшего свойства.

(J.Brodsky: «Less Than One»)


Отзывы читателей: "Это первое произведение Бродского, которое я прочитала. Т.е. нет. Когда-то еще пару стихов, часть поэмы про Марию Стюарт... Помню, я с однокурсником читала это на паре по религиоведению и язвили по поводу и без. "Меньше единицы"... Мне, конечно, сложно понять то, о чем пишет Бродский ввиду моего минимального опыта жизни в СССР. Понятие "система" не вызывает у меня никаких негативных ни эмоций, ни ассоциаций. Сталин и Ленин - не более чем исторические личности, о которых мне рассказывали на истории в школе, а я вполуха слушала.

Но когда читаешь подобные книги... Я всегда задаюсь вопросом: как же можно было жить в таких условиях? Как можно было подвергаться унижениям за свою национальность, сидеть в тюрьме по абсурдным статьям, а потом спокойно, с грустной насмешкой, интеллигентным языком об этом писать??! Как это возможно??? Бродский, безусловно, не станет одним из наиболее читаемых мною писателей. Не его я буду перечитывать. Но написанные с ужасающими меня спокойствием и невозмутимостью, мол, да, вот так и было, а, собственно, что?, произведения впечатлят меня настолько, что, ругая политику, я нет-нет да и вспомнив эпоху тоталитаризма, с радостью вздохну: а все-таки я живу в свободной стране!"

Jan, 04/2006 ru_books


*
green

как поэт Максим Шевченко

*

Россия - страна поэзии, писал Д.Пригов, академик, анализируя сталинскую речь "о декларации независимости народов Дагестана"*. Меня (с некоторых пор) интересует, что за стихи пишут (писали) люди, связанные с государством; предмет коллекционирования. Я тут был (приятно) удивлён тем, что М.Шевченко, журналист, оказался поэтом. Ритм как своеобразная отмычка к душевным силам: в данном случае это: мир останется лживым,
мир останется вечным, может быть, постижимым, но все-таки бесконечным. Так Бродский образца 1958 года догнал Шевченко образца 2011 года (но там ещё В.Iванiв свечку незримо подержал)

* "Только моя Япония", книжка

Collapse )
green

два способа, какими обычно это происходит

*

"....университет как таковой, его внутренние процессы не производят публичную жизнь и политический опыт. Почему? Потому что заблокированы два способа, какими обычно это происходит. Первый — это когда студенты косвенно участвуют в борьбе «академических банд». Поскольку наука, прежде всего, конечно, гуманитарная, — это борьба разных научных парадигм и интеллектуальных и политических течений, а преподавание — процесс навязывания студентам определенного стиля мышления.

Постольку в ходе борьбы авангардной и консервативной научных школ, которая всегда отчасти является борьбой за внимание студентов, последние, не желая больше мыслить по-старому и очарованные модными учеными-новаторами, приобретают опыт сопротивления. Этот путь трудноосуществим, поскольку клановая борьба в российской университетской гуманитарной науке — это не состязание интеллектуальных позиций, а вялотекущие интриги за контроль над бюджетным финансированием, административными привилегиями и т.д. В соответствии с законами этой борьбы устроены и законы набора студентов — редко когда охотятся за интеллектуально амбициозными студентами, чтобы завербовать их в свою научную «банду». Второй путь — борьба за свои социальные права: размеры стипендии, условия в общежитиях и т.д. Этот путь также редко реализуется, потому что никаких социальных прав у студентов, собственно говоря, нет. Они занимают самую низкую позицию в структуре университетской власти и лишены каких бы то ни было рычагов давления на руководство. А в отсутствие действенных профсоюзов студенты не готовы сами начинать борьбу политическими методами, поскольку тотально деполитизированы, как и российское общество в целом.

89.96 КБ

Вторая проблема, можно сказать, «обратная». В тех редких случаях, когда протест появляется изнутри университета, а не извне, ему, наоборот, не хватает широкого политического размаха. Деполитизация общества настолько отвратила граждан от политического участия, что студенты опасаются расширять свой протест даже путем объединения с другими недовольными группами преподавателей и студентов, не говоря о профсоюзах.

К тому же — и это самое главное — университет, чья «автономия» на деле представляет собой бюрократическую автаркию, не признает никакого «внешнего» участия в своей жизни, не считая взаимовыгодных обменов с государственной администрацией. Парадоксальным образом первым политическим опытом студентов становятся постоянные действия по охране деполитизированного статуса протеста. Грубо говоря, в ходе процесса убеждения всех вокруг, что мы, дескать, не занимаемся политикой, а решаем конкретные проблемы, студенты и приобретают политический опыт, и осознают, что стали участниками политической практики. Такое замыкание в рамках частных и узких проблем опасно для развития студенческого движения, поскольку подобная диспозиция крайне выгодна администрации, которая в таком случае сможет контролировать решение этих проблем".

:

Н.Горбаневская: - "...гораздо важнее то, что они делали растлением, растление было страшным. Вот талантливый, молодой поэт из Одессы Эдуард Багрицкий. Талант его очевиден везде. Он славит чекистов, он пишет: «Если он скажет: «Убей», - убей». Это поразительно. Он как бы даже и не теряет таланта. Мы в школе учили Белинского, что если человек начинает лгать, то его оставляют ум и талант. А Багрицкого ни ум, ни талант не оставили. И он их поставил на службу. Страшные стихи. «Смерть пионерки», которую, я надеюсь, никто из вас уже не знает, кто помоложе.

Е. Фанайлова: - да все наизусть знают. Это стихотворение, которое до сих пор пародируется современными поэтами, потому что это очень увлекательная ритмика, чрезвычайно суггестивный текст. Он остается на подкорке у любого школьника, который хоть немножко застал советское время.Если говорить о диктатуре, то диктатура сегодняшняя кажется мне какой-то вялой, рыхлой, неопределенной, у нее есть какие-то странные черты. Всё приобретает маргинальный характер. Как мы провинциальны ! - как турки ,

Которые вешают в Стамбуле не врагов ислама,
А местных телезвёзд из сериалов
На билбордах на перекрёстках
Кто они такие? эти улыбчивые полнолицые люди?

Русская Маша может биться об стенку
Вешаться в татарском посёлке
Надрывать глотку в хтоническом вое

Это ничего не меняет
Мы ужасающе провинциальны
Нам остаётся
Смотреть сериалы, умирать красиво,
Но и это никого не цепляет,
Ходить на вечеринки, танцевать
На вечеринки, танцевать,
Наблюдать, как прекрасные девушки в чёрных платьях -
Катя Метелица, Света Рейтер, Юля Бедерова -
Отлично двигаются под американскую музыку,
Как настоящие волчицы,
Воплощая что-то несбыточное, какой-то скромный огонь -

Но мужики поворачиваются к нам жопой
(Возможно, это лучшая часть мужского организма)
И глотают свой алкоголь

Н.Горбаневская: - мы это учили в школе, мы это знали наизусть, мы это повторяли восторженно.

Возникай содружество
Ворона с бойцом -
Укрепляйся, мужество,
Сталью и свинцом.

Чтоб земля суровая
Кровью истекла,
Чтобы юность новая
Из костей взошла.

Чтобы в этом крохотном
Теле - навсегда
Пела наша молодость,
Как весной вода.

Д.Кузьмин: - "для меня ключевое слово – растление. А почему суррогат? Потому что действительная поэзия формирует личность и потому что диктатура в человеческой личности не нуждается. Сочинение агиток – это растление читателя, который верит нам, что в этом и состоит наша задача. И он эту агитку прочитывает, соглашается с ее политическим прямым пафосом. И это освобождает его от необходимости совершать ту внутреннюю работу, ради которой поэзия существует."

С.Львовский: - "в плане истории с Багрицким. Я бы побоялся и с осторожностью объявлял его жертвой режима, который его растлил. Конечно, он был человек молодой и горячий, но мы, таким образом, лишаем его субъектности и снимаем с него ответственность за то, что он писал. Они были продолжателями романтической линии, немножечко ницшеанской, которая одновременно существовала во всем мире. Достаточно вспомнить Киплинга – империалистический пафос. Можно вспомнить другого поэта: «Чтоб от Японии до Англии сияла родина моя», - это уже типичные киплинговские ноты. Это был долгий тренд, гораздо более существенный, чем советское, чем советский режим. И они в этом тренде работали, в том числе и Багрицкий. И вполне, я думаю, понимали, что делали. Мне не кажется, что мы должны как-то к ним снисходить, они бы сами, наверное, этого не одобрили.

Л.Троцкий: - "На наших глазах поднялась из небытия островная Япония и предстала пионером капиталистической культуры пред великим азиатским материком, как некогда ее учительница, островная Англия, - пред материком Европы. 200 тысяч англичан при помощи бюрократического деспотизма держали в абсолютном повиновении 260 милл. индусов. Но историческая энергия этой нации, казавшаяся навсегда истощенной, воскресла в новых поколениях. Индусская индустрия уверенно расчищает путь для индусской революции. И уже извозчики Калькутты посредством стачки демонстрируют свою солидарность с бурным политическим движением, руководимым индусской интеллигенцией.

Еще более значительный процесс совершается в Китае. Его крестьянство, насчитывающее 300-400 миллионов голов, этот тяжелый пласт застоя, косности, "китаизма", - пошатнулось в своих тысячелетних основах. Оно ежегодно выделяет сотни тысяч, миллионы пауперов, которые на дымящихся драконах переносятся через океаны в Америку, Австралию и Африку, где опаляются огнем капиталистической культуры. Старые китайские города, остававшиеся в течение веков мертвыми деревнями колоссального объема, превращаются в центры новой индустрии, новых социальных отношений и новых политических страстей"

Н.Горбаневская: - "советской власти я никогда и ни за что спасибо говорить не буду. И стихи мои тоже, я думаю, ей ничем не обязаны".

Е.Фанайлова: - "да, еще миф великой русской литературы и культуры. Товарищи, опомнитесь, этот миф разрушен в тридцатые годы прошлого века.В большой стране России у художников есть отвратительный, соблазняющий пример больших художественных высказываний типа русского авангарда, или «Рабочего и колхозницы», или кинематографа Тарковского. Такое бессмысленное мессианство огромных пространств и русской утопии, тотальный мир, универсальный проект. Великая страна, хоккейные победы, георгиевские ленточки тренеров. У нас имеется много земли и много прекрасных художников слова, но мало кто из них не страдает тягой к универсализму. Например, писателя Алексея Иванова, проживающего в Перми, я люблю не за псевдоисторические саги, а за то, что он придумал героев, для которых личный маленький мир их города и дома, их морали и нравственности — не пустое место.

Пишущим мальчикам и девочкам, страдающим провинциальным демонизмом, я хотела бы сообщить: дети, в Европе мы — никто. На европейских фестивалях из разговоров с подвыпившими европейскими поэтами выясняется, что они знают только Цветаеву и Мандельштама — из-за Рильке и Целана соответственно"

*
green

про мышь у введенского [об авторитаризме и русской литературе]

* * *

94.99 КБ



а вам это и не может понравиться
здесь дело понимаете ли... ну, в этакой как вам сказать
в такой особенной если так можно выразиться
ну... сами понимаете... нет, не интонации, конечно, не интонации
да вы всё понимаете        я вижу       просто оба не можем
подобрать правильное слово для этого

ну то есть если это описать фигурально
то представьте такой себе значит пленэр
ну там какое болотце или... нет не дачный участок
именно болотце или берег реки или там нескошенный луг
стога сена природа в общем но типа того... окультуренная
это ну как вам точнее объяснить... в строгино были когда-нибудь?
вот там вот что-то вроде того о чём я говорю
там вот если идти по берегу ну мимо пляжа в сторону лесопарка
то вот где-то есть такая там точка вроде как и не в городе а далеко-далеко
и в то же время гудит трасса чуть видная за деревьями
это у антропологов зона перехода называется        читали?
ван геннепа там эдмунда лича ну такие в общем дела        теперь ясно?

нет ну хорошо я попробую сформулировать попробую
хотя кажется и так всё ясно ну да ладно уж
вот как бы некоторая вещь... ну или не вещь а субстанция там
короче нечто        и оно... как мёд когда оно есть его уже нет
ну как электрон, да? это такая сложная штука для объяснения
простите если загрузил но хочется всё-таки объяснить
ну то есть само существование этого        скажем так, нечто
оно мерцает       вы помните про мышь у введенского
он там про время объяснял а я так вовсе и не про время
хотя конечно время к этому имеет самое прямое отношение
самое прямое прямее не придумаешь понимаете? то есть это нечто
оно как бы во времени но время здесь второй вопрос
ну как если говорить мол пушкин был лицом африканской национальности
носил бакенбарды и всякое такое
а про онегина взять да и не сказать, а? вот и тут примерно так
только тут эти самые бакенбарды играют довольно важную роль
но именно роль       ну я хочу сказать представьте целостность
так просто целостность без уточнений
и вот эта целостность она как бы состоит из всяких мелких деталек
и каждая эта деталька сама по себе       да ну       чего я вас гружу
это же блин платон вообще или какие атомы        нет
как-то надо это объяснять иначе        не знаю

не знаю, да... но вам это не может понравиться
так что зачем забивать голову        и так скажете потом: ёб вашу мать
столько разговоров а толку       ну, без обид, а? не будем
ссориться из-за таких вещей о которых нам обоим
в общем-то и сказать особенно нечего



Видео: Данила Давыдов об авторитаризме и русской литературе




(Поэт, прозаик, критик, литературный деятель. Родился в 1977 г., окончил Литературный институт, кандидат филологических наук (диссертация по наивной и примитивной поэзии). Дипломант Фестиваля малой прозы имени Тургенева (ноябрь 1998 г.); первый лауреат национальной молодежной литературной премии "Дебют" (2000, за книгу прозы "Опыты бессердечия"). В 1999-2004 гг. возглавлял Союз молодых литераторов "Вавилон", был соредактором вестника молодой литературы "Вавилон". Сотрудник информационного бюллетеня "Литературная жизнь Москвы" на всем протяжении его существования. Один из составителей антологии новейшей русской поэзии «Девять измерений» (2004), редактор-составитель нескольких поэтических антологий премии «Дебют». Член редколлегии сетевого литературного журнала TextOnly. Живет в Москве).

М. Янкелевич (США): - Введенский часто использует этот метод отрицания как в «Серой тетради», так и в поэтических произведениях. Например, в известном обсуждении о движении мыши, Введенский показывает как наблюдая мышь, бегающую по камню, мы опираемся на слова вроде «каждый» и «шаг» и их абстрактные значения и тем же движением отрицает их.

Пускай бегает мышь по камню. Считай только каждый её шаг. Забудь только слово каждый, забудь только слово шаг. Тогда каждый её шаг покажется новым движением. Потом, так как у тебя справедливого исчезло восприятие ряда движений как чего-то целого, что ты называл ошибочно шагом (...), то движение у тебя начнёт дробиться, оно придёт почти к нулю. Начнётся мерцание. Мышь начнёт мерцать. Оглянись: мир мерцает (как мышь).


отсюда: [ - "Почему любимым поэтом сибирского панка Егора Летова является маргинальный обэриут Александр Введенский, погибший в 1941-м году и практически неизвестный на родине до 60-х гг? Было бы преувеличением сказать что при жизни, и даже посмертно, Введенский существенно повлиял на русскую поэзию. Даже сейчас Введенский воспринимается почти как аномалия эпохи модернизма. Тем более загадочно, почему популярный музыкант, выросший в провинциальной Сибири, до куда Введенский в 80-е доходил разве что в самиздатском виде, нашёл вдохновение в стихах практически забытого поэта].

"До тех пор, пока существуют такие социально-экономические «ножницы», которые время от времени смыкаются, перерезая жирную глотку фондовых спекулянтов, мировое правительство не может перейти к следующему цивилизационному формату, который предполагает новый порядок технологических возможностей — неограниченные энергетические ресурсы в любой желаемой точке земной поверхности, неограниченные возможности трансформации вещества, неограниченные возможности манипуляции информационным потоком, неограниченные возможности одновременной связи между сколь угодно большим числом абонентов и т.п. Такой технологический уровень предполагает гарантированную независимость от любых кризисов и потрясений, ликвидацию на корню самой возможности бросить вызов Системе".

"Речь не идет о том, что мы должны уничтожить человека, мы говорим, что человек, в традиционном понимании, будет уничтожен. Он уже уничтожается. Проблема состоит в том, чтобы взять этот процесс под контроль, потому что он может совершаться в разных интересах. От того какой интерес господствует, будет зависеть каким предстанет общество будущего, образующееся в результате революции, которая будет похожа не столько на социальные революции, сколько на революцию неолитическую*

*Неолити́ческая револю́ция (neolitic revolution) — переход человеческих общин от примитивной экономики охотников и собирателей к сельскому хозяйству, основанному на земледелии и/или животноводстве. По данным археологии, одомашнивание животных и растений происходило в разное время независимо в 7 — 8 регионах. Самым ранним центром неолитической революции считается Ближний восток, где одомашнивание началось не позднее, чем 10 тыс. лет назад. В центральных областях Мир-Системы превращение или замещение охотничье-собирательских обществ аграрными датируется широким временным диапазоном от Х до III тысячелетия до н. э., в большинстве периферийных областей переход к производящему хозяйству завершился значительно позднее.

Процесс распада человечества под контроль можно взять только при помощи религиозной философии и религиозных отношений. Необходима новая телеологическая религия целепоставления «зачем существует человечество?». Моё братство и моя вражда с традиционалистами заключается в следующем. Они правильно ставят задачу: человек уничтожен (таким, каким его знала традиционная религия) или почти уничтожен. Но дальше они говорят, что по этому поводу стоит вернуться назад. В этом – точка нашего расхождения. Нужно идти вперед. Консервативная революция не может победить. Она не может победить тенденцию отчуждения от природы, ибо эта тенденция лежит в основе человека как вида. Это его первое отличие, за которым следует речь, прямохождение, когнитивные способности. Всё вырастает из этого. Отчуждение – это раздор с природой. Залечить его они не могут. Это невозможно, потому что информация уже осознается по-другому. Если произойдет современный катаклизм, вроде атомной войны или падения метеорита, но уцелеет достаточное количество человеческой биомы, которая может продолжать действовать, иными словами, если не произойдет гибель вида, то человечество не будет стартовать из каменного века. ... Даже если после катастрофы на земле останется два миллиона человек, у них все равно уже будут компьютеры, они будут знать, как делать электричество, они построят электростанцию через три недели. Процесс этот невозможно обратить.

Нужно ответить на вопрос – во имя чего в космическом плане такой процесс осуществляется? Нужно ответить на вызов. К примеру, если предположить, что дьявол может использовать технологии и прогресс против человека, то почему бог не может обратить их во благо? Традиция отрицает диалектику присущую любому знанию, любой технологической инновации. В этом ошибка. Нельзя обратить время вспять и вернуть прошлое, воюя за традиционную цивилизацию и пользуясь при этом спутниковыми телефонами, как это делают талибы".

(И.Кормильцев)

*