Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

green

и раскусишь лукавство своих пастырей жадных

*

"и раскусишь лукавство своих пастырей жадных". Здесь любопытный момент: высказывания уважаемых людей, принадлежащих церкви, о данном "деле", практически полностью коррелируютcя с той поэзией, которую они производят (или читают). Так, знакомые с творчеством С.Круглова легко проведут параллель между высказыванием и текстом: поэт-священник в далёкой Сибири смотрит завершающие кадры блокбастера "атака клонов": рыцари-джедаи высаживаются на стадион-колизей спасать принцессу Амидалу, зрители-мухи потревожены и вспархивают в воздух.

Сергей Круглов
священник РПЦ МП, клирик Спасского собора г. Минусинска, поэт
21 марта 2012, 13:48


"От свистопляски вокруг акции «Pussy Riot» и реакции на нее - тошная горечь: все в порядке вещей, своя свои познаша… В этой ситуации нет Бога, кроме Бога страдающего, и Пелевин – пророк Его: кто-то наивно полагает, будто тут война за веру и отечество (условно обозначая, православно-консервативные или, наоборот, либеральные), а на деле – снимается очередной снаф*, и боевые телекамеры даже не прикрыты камуфляжами. Нет, прямых аналогий в том смысле, что вот эти – орки, а те - обитатели офшара, эти – статисты, а те – сценаристы, я проводить не хочу, «не сравнивай – живущий несравним». Но думаю, что вышепомянутая наивность и простота – хуже воровства, для христиан она непростительна, и отвратительный сбор подписей под воззваниями «народного гнева», прошедший в некоторых московских храмах, не единственное тому свидетельство.

*Снафф-видео (англ. Snuff) — короткометражные фильмы, в которых изображаются реальные убийства, без использования спецэффектов, с предшествующим издевательством и унижением жертвы (как правило, это изнасилование женщины или ребёнка). Распространяются с целью развлечения и извлечения финансовой выгоды.(wiki)

Комментируя повесть Соловьева об антихристе, рассуждая о методах борьбы антихриста с Церковью Христовой и о том, как христиане ведутся на провокации, литовский католический философ Антанас Мацейна в книге «Тайна беззакония» писал: «Нож Святого Духа тоже бывает острым. Но он никогда не направлен в самое сердце. Между тем антихрист всегда целится в самое сердце. Он не хочет очищать виноградники Христа, он хочет их вырубить. Преступления, совершаемые христианами, дают ему возможность начать борьбу, и в то же время они являются прекрасной маскировкой для того, чтобы скрыть уничтожающий характер этой борьбы», отсюда

:

Тогда, раньше — это были совсем другие времена.
Это был другой футбол.
Выходили, как казаки в Париж, дивились на чужаков, на басурманские имена,
Клялись перед строем, за Родину выдавали гол.

Теперь — все друг друга знают в лицо,
В мужской пот, в глаза, в гладиаторскую биографию, в рейтинг аукционной цены,
Братски красиво рвут ближнему горло, крушат колени, сердце, плюсну, яйцо
На полях звёздной войны.

Словно Иерихонская Джейн, смерть и похоть поёт
Свинцовый полированный мяч, —
Это цацлоба* каннибалов, это шахсей-вахсей живота («...не на живот!») —
Мачо, не плачь!

И когда над колизеем пронзительные лучи
Судная раскинет звезда, за две секунды перед концом, —
Клыкастые тени болельщиков хлынут флуоресцентными ордами саранчи
С нечеловечьи людским лицом.

2009

_______________________________________
*Цацлоба - средневековый грузинский обычай: добрачные близкие отношения мужчины и женщины, допускающие определённую степень эротической близости, но не половой акт


*
green

как представительницу Расы Эфира из "Хроник Риддика"

*

Очень интересная тема: переживание времени. Мне иногда кажется, что все т.н. "разные миры", различные социальные, национальные, индивидуальные или групповые "срезы" общества (шире - "социума") просто напросто живут в разных внутренних временах. То есть именно то или иное "переживание времени" является главным фактором, раскидывающим людей по различным социальным группам: "в моём времени этого не произошло, уже произошло, не произойдёт никогда". Разные понимания истории - как следствия, вытекающие из-под данного булыжника/валуна. На простейшем уровне путешествие во времени - это перемещение в другой климат, или в иностранное государство: например в Европу: опыт не перемещения в прошлое/будущее, а в настоящее/иное. В некотором роде вся человеческая история проходит именно в "настоящем/ином" - как в пространстве, совмещающем (как кизил в кизиловом варенье) совершенно разные стороны разваренных ягод и продолговатых ягодных костей.

Например, Ольга Седакова пишет на сайте "православие и мир":

Идеология – в отличие от секуляризма, как его замышляли, – предлагает некие вечные постулаты, для всех и на все времена. Она неизбежно должна извращать факты, чтобы они укладывались в ее интерпретации. Она должна замалчивать или фальсифицировать реальность – и современную, и историческую. Мы присутствуем при превращении секуляризма в идеологию, после которой остается, как мы знаем, выжженная земля.

И важнейшая черта идеологий: они совершенно не уважают человека, они все до мелочи хотят решить за него. Парадоксальным образом секуляризм, отстаивавший достоинство человека и свободу совести, смотрит на него теперь так же: читатель, прочитавший о муках Магомета в дантовском «Аду», непременно станет исламофобом. Предположить, что человек может обдумать прочитанное и сделать свои выводы, уже нельзя. Нужно просто изъять этот опасный фрагмент.

И еще один вывод из «дела Данте» (за которым вполне могут последовать «дело Шекспира», «дело Пушкина» и т.д.): мы видим, в какой мере христианской в своих основах была европейская (и русская) классика. Другой классики у нас нет. Таким образом, чтобы никого не обижать, нам придется остаться совершенно ни с чем.


Интересно, она понимает, что это сказано абсолютно про взгляды и высказывания протоиерея Чаплина, отменившего (тут недавно) Пушкина?

179.50 КБ


Интересно, она понимает, что огромная масса людей в России именно что "осталась ни с чем" и данное переживание в 90-е многих и "обратило в религию" - то есть в т.н. "христианскую эсхатологию"? Переживание "последних времён" - это основной нерв "красных альбомов" Летова в 90-е; любопытно, какие клипы теперь на них монтирует общественность. Например, "нечего терять", гениальная песня. Любопытно, что, например, Фанайловой, видимо, "актуальнее" вещи 80-х, например, "Государство". Значит ли это что-то? Так, бусины в узор.




Забавно, что в мире О.Седаковой этого времени ещё не случилось: в некотором роде, её не "исследует сырая земля". Это делает её прозрачной, как представительницу Расы Эфира из "Хроник Риддика" - она скользит по воздуху над открытым люком, она заложник: Маргрет из Башенного переулка в стихотворении Сологуба, перепетом тут недавно Медведевым.

*
green

на церковных собраниях его всегда просили почитать стихи

*

Вот интересно: Б.Херсонский, кажется, сам не понимает, насколько некоторые его тексты звучат пародийно; видимо, дело в особом переживании времени: оно (тихой сапой), в Одессе (месте жительства автора), незаметно откатилось на 1876 год. Пример:

<....>

чтоб города разрастались вширь и еще не знаю куда
чтобы трубы заводов торчали дымя стояли стоймя
чтобы черный поп лопатою борода
твердил бы как заведенный помилуй помилуй мя

чтобы девки цветные плясали у алтаря
задирая ноги кто выше кто вбок то врозь
чтоб на папиросных коробках три русских богатыря
смотрели бы пели ой мороз не морозь

чтоб на русских богатырей хватило бы корчмарей
в ермолках с пейсами с вечно брюхатыми женами в париках
чтобы всех полюбил достоевский мужик марей
а был когда-то убивец был с топором в руках

он сумеет ударить а ты увернуться сумей
чтобы кровь текла по сосудам покрытым ржой
потому как праведники стоят по пояс в крови своей
и неправедные по пояс но только в крови чужой


Ср.: Проповедник назвал гимн и с чувством прочел его от начала до конца на тот особый лад, который пользовался в здешних местах большим успехом. Он начал читать не очень громко и постепенно возвышал голос, затем, дойдя до известного места, сделал сильное ударение на последнем слове и словно прыгнул вниз с трамплина:

О, мне ль блаженствовать в раю, среди цветов
покоясь,
Тогда как братья во Христе бредут в крови
по пояс!


Он славился своим искусством чтения. На церковных собраниях его всегда просили почитать стихи, и как только он умолкал, все дамы поднимали кверху руки и, словно обессилев, роняли их на колени, закатывали глаза и трясли головами, будто говоря: "Словами этого никак не выразишь, это слишком хорошо, слишком хорошо для нашей грешной земли".

После того как пропели гимн, его преподобие мистер Спрэг повернулся к доске объявлений и стал читать извещения о собраниях, сходках и тому подобном, пока всем не начало казаться, что он так и будет читать до второго пришествия, - странный обычай, которого до сих пор придерживаются в Америке, даже в больших городах, невзирая на множество газет. Нередко бывает, что чем меньше оправданий какому-нибудь укоренившемуся обычаю, тем труднее от него отделаться.

А потом проповедник стал молиться. Это была очень хорошая, длинная молитва, и никто в ней не был позабыт: в ней молились и за церковь, и за детей, принадлежащих к этой церкви, и за другие церкви в городке, и за самый городок, и за родину, и за свой штат, и за всех чиновников штата, и за все Соединенные Штаты, и за все церкви Соединенных Штатов, и за конгресс, и за президента, и за всех должностных лиц; за бедных моряков, плавающих по бурному морю, за угнетенные народы, стонущие под игом европейских монархов и восточных деспотов; за тех, кому открыт свет евангельской истины, но они имеют уши и не слышат, имеют глаза и не видят; за язычников на дальних островах среди моря; а заключалась она молением,чтобы слова проповедника были услышаны и пали на добрую почву, чтобы семена, им посеянные, взошли во благовремении и дали обильный урожай.
Аминь.

(Приключения Тома Сойера, перевод Н. Дарузес)\

Антананарива

Альбом: Z-Sides, 2010
Исполнение, музыка, слова песни: Земфира, 1998

(предлагается обратить внимание на песню, сочинённую популярной башкирской певицей в 1998 году)



*
green

free pussy riot, продолжение

*

"вьются девичьи стайки боевым авангардом", - написал про задержанных девушек Р.Ос(ь)минкин.

Объявившей голодовку М.Алёхиной пресса уделяет меньше внимания, чем голодающей Наде Толокно: видимо, это потому, что она не занималась публичным сексом в поддержу Д.Медведева, будучи беременной, а писала стихи, что выяснилось сегодня. Мне они не очень нравятся, но я могу прямо сказать, что это не плохие стихи, а очень даже хорошие. И вот когда какой-нибудь Чаплин будет утверждать, что "православным христианам брошен вызов – вызов хамский, наглый, агрессивный", то я вас уверяю, что мы в состоянии сделать так, чтобы он эти простые женские тексты запомнил на всю свою выдающуюся суперправославную жизнь.

Новосибирск: "То есть мы натурально идём по улице — и бац на пустом лайтбоксе на глазах удивлённой публики проявляется фигура женщины в красном плаще и фиолетовой балаклаве, руки её подняты вверх, а на груди изображён младенец, а по бокам надпись: «СВБД ПСРТ».

икона Pussy Riot Знамение


Мария Алёхина. Родилась в 1988 году. Живёт в Москве. Студентка Института журналистики и литературного творчества (ИЖЛТ). Участница поэтических семинаров Дмитрия Веденяпина и Алексея Кубрика.


Землемер катается по пустыне
заледенелой, беззубой, злой
следы от коньков как следы на теле
Голом исполосованном вдоль
Парк развлечений внутри у меня
Аттракционов из праха свинченных
На железных цепях подвешенный смех
Раскручивается рядом с учителем
На этом моменте ворота ты
Открываешь а они сами
Землемер как вкопанный застывает от красоты
и зимнее солнце победно сверкает
Все девочки в классе свалились в ад
В нескончаемый бал. На прощание
Сделай шаг от меня не назад
В пустые глаза я вложу признание

* * *

Поле покрытое кукурузными вздутиями
Отодвинься и пусть гроза
торжествует над железными прутьями
куда человек сам себя сеял и пожинал

и когда засыпал трогал траву за жилы
Ветер запускал в неё электроволну
вместо тёплой земли он дневную пустыню
в груди у себя развернул

там ходили воздев железные миски
руки к небу тугих мехов
и раздвоенные в алюминии солнца диски
там и здесь сопровождали последний вздох

* * *

кое-что из области удивлений
метеоритного молотка такой
город состоящий из преступлений
не верится даже что твой и мой

слева вешают надпись на красном
справа вешают красных а я
с одной ноги на другую в напрасном
снегу опускаю взгляд

рупор упругий с выкриком спаренный
ленточки треплет в моих волосах
и пушкин на фоне даром что каменный
получается как бы не при делах

* * *

Горлица-горлица, склюй мне горлице


Полотно плотное, занавес и ничего
Ни слова не вижу. ни одного слова
С носом остался клоун
С красным распухшим носом

Если тысячу раз ты оземь меня протащишь
Выставишь вон на ковёр в прихожей
как ботинки зимой я буду
с кожи моей
талой водой
всё стечет
Скорлупки ногтей, шершавые мысли
все скользкие мысли мои -
Всё
Впитается в дерево пола
Как лужа крови из-под подола
Такое же честное
Покажи мне
Моё место

* * *

кто она, о она
среди своих говорений лжей
что будет зима и холодно
и наступило уже

но нахмурилась
сухими следами ходя
речи хруст - не ручей
не улей даже
змея

сколько мне этого и зачем
не приделать и не забыть
родилась омутом - собирай ягоды
днесь навсегда
длись

* * *

Мысль шарманщика - это мысль всего дня
от рамы оконной тень отделяется
Моя история так начинается
Обрывки бумаги восстают из огня

Там пеший ход как бы крестный ход
Это раскола слово
Когда на губах каменела змея
И из неба лилось олово

Корень лестницы прямо разложен
Из переплёта тянется
Но цепь ступней пятится
В обратную сторону. Боже
шепчет но плохо слышится
От нас ничего не останется
Скорее
руки
сложи мне
Не дышится, не расстанемся

Подвала дверца скрипит-скрипит
С тем же звуком закрывается книга
на петле единственного ну прости
Вколоченная в раму дорога

*
green

в интернете все это началось, интернету и предназначалось

*

Этой записью я хочу продемонстрировать, что внутри церкви существуют и такие люди (собственно, поэтому данная институция пока ещё существует). Это не просто запись: это почти литература. Смайлик. Это такой московский аналог Сергея Круглова, по сану:-)

http://ignaty-l.livejournal.com/664522.html

Не, ну до чего они все беспринципные.
Ну вот, например, Кураев. Сначала блины, задушева, всепрощение.
Потом долго, мучительно, сквозь пелену сомнений и полосы прозрений, доходит до гражданина, что никаких песен не было, что это технически просто даже было невозможно.

(снималось тремя аппаратами, ни одной видеокамеры, все фотики.
одна зеркалка, и две мыльницы.
у зеркалки баланс белого немного в синеву увел, а мыльницы сняли добротный желтый цвет.
кадры повторяются с тех ракурсов, с одной камеры видно другого снимающего, например как зеленоватая тетка протягивает грабли к фотику (0.28-0.29; 1.38-1.41), заснято с другой камеры (0.59 - 1.01 мин).
ну навскидку один только пример: 0.32-0.33 мин ; 0.36-0.37 мин.; 0.42-0.43 мин - это одно и тоже с трех разных точек.
вся песня длится 1.5 минуты, видеоматериала там очевидно не хватало, докидывали из других мест..
всё "хулиганство" длилось секунд 15-20 в полнейшей тишине.
девки как вошли, так и спокойно вышли, никаких "прихожан" там в помине не было.
зеленые тетки в про-католических платочках - из охраны, мужыки - тоже.
с юр точки зрения храм точно такое же общественное место как и магазин нижнего белья)


Что это вообще интернет-акция, как вообще любой стёп-и-треб в жэжэшечке.. Как кино, где батюшку какова-нибудь светлава посереть храма балшевики убивают и он тама прям и падает - бряк. Конец филмы, все рыдают. Кина же дохера щас со съемками в храме? – Дохера. В интернете все это началось, интернету и предназначалось. Что тут вообще все левое. Девки левые, задержание левое, оцепление левое. Громогласные требования левые. Маниава левая. Да и храм сам левый. Всё абсолютно ненастоящее. Тихий, беззвучный пук среди ясного неба, от которого страна вздрогнула.
Ну и чо – встал в стойку как такса перед лягушкой, ухо задрал вверх – да это же секта, ябицкая сила!
Так это же все меняет!
Заговор!
Нюх навострил, про блины забыл ваще. Любимая тема выскочила – раскольники! Тут и дьякона василька можно нахуй послать с его наглыми наездами, вапще всех слать надо, не время, товарищи, надо пока след не остыл – рыть!
Ну, вот что с ними делать, а?
А скока мужественных людей и женщин, набычив шеи и покраснев от гнева заявили, что если бы к ним на работу забежали хулиганки, они бы не знаю что сделали. Представьте!, говорят они. Вигилянский состроил выражение скорбное, головку как воробушек чуть набок сделал, и тоже предложил представить. Что ворвались в дом и осквернили. Про дом, конечно, он художественно, вторжение в жилище карается статьей совсем другой, а вот про место работы – факт. Был молитвенный забег на место работы работников культовой промышленности. Было падение на коленки в тишине и подымание ног два раза. Сначала правую вверх. А потом так же вверх левую.
Все сразу стали представлять себя на месте работы, и чтобы они сделали. Ну шею набычили бы, да. Гласки бы выкатили. И чо дальше? Ну вот чо дальше?
Вот на мое место работы ежедневно вбегают взволнованные граждане. Некоторые даже производят фото, видео и звукозапись, тайную и явную, чтобы уличить и все такое. Ну вошли в ваш сраненький офис, и что бы вы сделали? – Да ничего бы вы не сделали. Я даже не поворачиваюсь на взволнованных граждан, ну если только за плечо дергать начинают. Рутина, одним словом.
Взяли двух нифармалок. Почему, кстати, двух, если их было пять? Бьюсь в споре на десять рублей, что потому что у этих двух детки малые.
..
Вот от Огрешена щас набрел на очередную глисту. Очередной паразит, завелся в кишечнике церкви, и вот чо пишет иерей серГГий с двумя гэ: "Сознательно плюнули в Лик Христу, в лицо каждого православного, мне и моим детям. И можно было бы простить такое 15-летним подросткам, но взрослым бабам, у которых есть дети... На месте органов опеки я бы задумался, что может такая "мама" дать своему чаду, ведь яблоко от яблони, как известно, далеко не откатывается". Оно бы задумалось.
Хотят походить на мусульман. Быть такими гарьячими, гаварить: зарэжу, слюшай да. Впрочем, в православии в большинстве такие и собраны.

:



В ноябре 1990 рукоположен в сан священника Первоиерархом Русской Православной Зарубежной Церкви митрополитом Виталием. Тогда же назначен начальником Миссии Русской Православной Зарубежной Церкви. Настоятель прихода в честь св. Архангела Михаила в пос. Реболы (Карелия). Один из основателей Всероссийского общественного комитета "За нравственное возрождение Отечества", заместитель председателя Комитета.Редактор самиздатского православного журнала "Фордевинд" (1970-е - 1980-е гг.).Автор многочисленных статей в церковной печати: в том числе 60-70-е гг. под псевдонимами и анонимно в эмигрантских изданиях: "Вестник РХД" (Париж), "Православное обозрение" (Монреаль), "Православное дело". Издатель газеты "Ангел Валаама", вестника "Христианская Карелия". Переводчик трудов о. Серафима (Роуза), Г.-К. Честертона.

Примечание:
Прошу принять во внимание, что у меня нет компьютера и интернета, и я не умею ими пользоваться. Мои записи в журнале размещают мои друзья, когда у них есть свободное время.
В связи с этими обстоятельствами, я не имею возможности оперативно отвечать на письма и комментарии читателей. Так что пишите мне по почте. Вот адреса:
186966 Карелия. Муезерский р-н. с. Реболы, свящ. Стефану Красовицкому. До востребования.
141253 Моск. Обл. Пушкинский р-н. п/о Зеленоградский, МВТ 33, cвящ. Стефану Красовицкому.

С.К.

http://fr-stefan.livejournal.com

:

Конечно, многие не в курсе, что это за С.Красовицкий.

"Красовицкий был, что называется, признанный лидер. Я знаю, что многие считали его поэтом гениальным. Трудно применять такие эпитеты к современникам, но и первых читателей трудно упрекнуть в излишней экзальтации. Стихи Красовицкого и сейчас поражают, а тогда казалось, наверное, что они как с неба упали. Это очень странные стихи. Смещенный, почти дискретный синтаксис, неологизмы с оглядкой то на старославянский, то на английский, то на какой-то научный сленг. (Вплоть до придумывания новых букв, когда не удовлетворяет звучание старых.) Необычно абсолютно свободное ритмическое строение. Но более всего необычна фигура автора. Призрачность и одновременно страшная резкость метафор заставляют думать о каком-то сомнамбулическом сознании, свободно перемещающемся в разных пространствах опыта. И, если вспоминать смысловые туманности, неожиданно выпадающие в осадок как актуальное пророчество, то вот отрывок из стихотворения 1957 года:

Когда ученик в пионерском ли галстуке, девочка,
ложатся со стоном смертельного, сладкого плена,
вы скажете, вирус какой-нибудь снова там, мелочи,
а томная тяга в коленях – болезни колена?

Кто знает, быть может – молчат доктора на безлюдьи,
стоят в кабинетах шкафы, застекленные твердью,
в них тонкие жала ракет, серебристых орудий,
самою землей напоенные легкою смертью.


Смутная, довольно причудливая и как будто произвольная образность Красовицкого почему-то очень убедительна. Видимо, его личная мифология имеет глубинные основания. Это не только архетипы нового сознания и общественные предчувствия, это еще и новое отношение к миру, где смешались рассудочность и болезненное сомнение, сарказм и отчаяние.<....> Если говорить о реальном авторе, то скрыться ему удалось.

В 1962 году Красовицкий перестал писать стихи (то есть активная поэтическая работа его продолжалась немногим более пяти лет), переехал в пригород, ограничил до минимума всякое общение. О причинах не стоит распространяться. Как известно, он проклял и свое творчество, сжег стихи и приказал всем немногочисленным хранителям сделать то же самое. Попытался стереть отражение. К счастью, не все хранители исполнили волю автора. В середине 80-х Красовицкий снова стал писать, но это уже были стихи "духовного содержания".

Идея ухода, исчезновения важна не только при рассмотрении творчества Красовицкого. Рискну сказать, что это центральная идея времени. Постепенно она становится скрытой доминантой литературного этикета и личного поведения. Наиболее "продвинутые" авторы уже в 60-е годы не пытаются печататься, вообще не выходят на публику. Но еще глубже проникновение этой идеи в литературный процесс, ее влияние изнутри.

(Айзенберг)

*
green

Империализм как высшая и последняя стадия русской поэтической классики

*

Хочу обратить внимание читателей на статью более чем 10-летней давности, опубликованную как раз за менее месяца до 11 сентября 2001-го: "Империализм как высшая и последняя стадия русской поэтической классики"

[Империалистическое этноцентрическое сознание лежит и в основе приятия революционного погрома как особой, свойственной обожествляемому этносу модели мира]

...уже в феврале 1988 года сдали в набор толстенный том "Библиотеки поэта", снабженный предисловием не кого-нибудь, а 1-го секретаря правления СП СССР Владимира Карпова с характернейшей для того времени аргументацией: "Даже если Гумилев виноват, Родина может его помиловать - есть и такая форма прощения за совершенное преступление".

Дряхлеющая, гибнущая, как теперь ясно, держава словно хотела омолодить себя, спасти.

Однако что бы ни предпринимали власти, поколение 70-х - 80-х уже мало на них оглядывалось: в нем ширился слой интеллигенции, культивировавший в себе Серебряный век, "Россию, которую мы потеряли", православие с русской религиозной философией в придачу, предсказавшей, как известно, будущее страны и мира с точностью до наоборот. Поколение, вложившее душу не в сегодняшние проблемы, решаемые мировой интеллектуальной элитой, а в музейное прошлое, пусть эстетически прекрасное, как блоковские стихи и благородное, как позы гумилевских персонажей, но прошлое. Именно преданность русской культуре, ставшей безнадежно провинциальной за десятилетия советской изоляции, привела 40-50-летних поэтов к эпигонству, 40-50-летних интеллектуалов к профессиональному и экзистенциальному тупику. А как имеющему честное сердце и нежную душу было избежать этой магии подлинного слова? Слишком сильны были эти взвинченные эмоции посреди обычной, как тогда казалось, коммунистической (а на деле-то масскультной), жвачки:

Май жестокий с белыми ночами!
Вечный стук в ворота: выходи!
Голубая дымка за плечами,
Неизвестность, гибель впереди!
Женщины с безумными очами,
С вечно смятой розой на груди!
Пробудись! Пронзи меня мечами,
От страстей моих освободи!

Что нужно, чтобы так писать? Прежде всего чувство исключительности миссии Поэта в этом мире. После диагностированного в 30-е годы интеллектуалами как свершившегося "восстания масс" и окончательной победы в 50-е "массового общества" поэт и академический композитор, культовые фигуры романтизма (включая и символизм как его последнюю стадию), превратились в глазах социальных слоев, определяющих общественные ценности, в безнадежных и жалких маргиналов, и поэзия двух третей ХХ столетия от "высокого модерна" (Элиот, Целан, Квазимодо, Перс, Алейсандре) до постмодерна искала и находила себе иные способы высказывания, менее патетические, но не менее достойные.

После очистительной революции, произведенной в 80-е годы московскими концептуалистами (Пригов, Рубинштейн и др.), рассталась с одеждами, декорированными в духе ар-нуво, и русская поэзия (во всяком случае молодежь, приходящая в нее). И, наконец, Блок и Гумилев, а равно и более поздние Мандельштам с Ахматовой, из разряда актуальной литературы переместились в разряд классиков, которым уже не помогут и не повредят вычитываемые сиюминутные смыслы. Перед читателем же, действительно любящим поэзию как таковую, открывается душа высказавшегося в стихах русского империализма. Отсюда и блоковское неприятие Западной Европы в дневниках и письмах (в сущности, еще довольно мягкое: для сравнения вспомним спазмы отвращения у немца при контактах с русскими в "Волшебной горе" Томаса Манна), отсюда - идея о национальной исключительности ("Да, так любить, как любит наша кровь, // Никто из вас давно не любит!"), в сущности, солидарность с территориальной агрессией: "За море Черное, за море Белое В черные ночи и в белые дни Дико глядится лицо онемелое, Очи татарские мечут огни...", завороженность апокалиптическим масштабом возможного только в империи мегаполиса-вавилона. Империалистическое этноцентрическое сознание лежит и в основе приятия революционного погрома как особой, свойственной обожествляемому этносу модели мира.

В эпоху деконструкции и политкорректности стихи классиков Серебряного века, особенно Блока, лишились всего временного, "случайные черты" навсегда "стерты", и их красота выступает сама по себе, требуя душевных усилий лишь от нас самих:

Что ж, пора приниматься за дело,
За старинное дело свое. -
Неужели и жизнь отшумела,
Отшумела, как платье твое?


С.Завьялов: "Посмертная история"

:

Ср. с Седаковой конца 90-х:

НАЧАЛО КНИГИ

Посвящается Папе Иоанну Павлу II

1. ДОЖДЬ

– Дождь идет,
а говорят, что Бога нет! –
говорила старуха из наших мест,
няня Варя.

Те, кто говорили, что Бога нет,
ставят теперь свечи,
заказывают молебны,
остерегаются иноверных.

Няня Варя лежит на кладбище,
а дождь идет,
великий, обильный, неоглядный,
идет, идет,
ни к кому не стучится.


2. НИЧТО

Немощная,
совершенно немощная,
как ничто,
которого не касались творящие руки,
руки надежды,
на чей магнит

поднимается росток из черной пашни,
поднимается четверодневный Лазарь,
перевязанный по рукам и ногам
в своем сударе загробном,
в сударе мертвее смерти:

ничто,
совершенное ничто,
душа моя! молчи,
пока тебя это не коснулось.


3. SANT ALESSIO. ROMA.

Римские ласточки,
ласточки Авентина,
когда вы летите,
крепко зажмурившись

(о как давно я знаю,
что всё, что летит, ослепло
и поэтому птицы говорят: Господи!
как человек не может),

когда вы летите
неизвестно куда, неизвестно откуда
мимо апельсиновых веток и пиний...

беглец возвращается в родительский дом,
в старый и глубокий, как вода в колодце.

Нет, не всё пропадет,
не всё исчезнет.
Эта никчемность,
эта никому-не-нужность
это,
чего не узнают родная мать и невеста, –
это не исчезает.

Как хорошо наконец.
Как хорошо, что всё,
чего так хотят, так просят,
за что отдают
самое дорогое, –
что всё это, оказывается, совсем не нужно.

Не узнали – да и кто узнает?
Что осталось-то?
Язвы да кости.

Кости сухие, как в долине Иосафата.

*
green

кто не прочитан младшим поколением читателей журнала «Воздух»

*

Кирилл Корчагин выкладывает в своём блоге свой ответ на опрос о "недооценённых поэтах":

- сам этот образ заставляет несколько модифицировать поставленный вопрос: кто не прочитан младшим поколением читателей журнала «Воздух», к которому относит себя и автор этих строк? Кроме того, есть еще один проблемный момент: как известно, на протяжении большей части ХХ века существовало, как минимум, три русские литературы — официальная, неофициальная и эмигрантская. Они до сих пор не осмыслены как единое литературное пространство, поэтому, отвечая на поставленный здесь вопрос, требуется для начала решить, на чьей ты стороне, а это, в свою очередь, снова зависит от того, к какой именно аудитории приходится обращаться.

Здесь довольно любопытный исторический момент: "три русских лит-ры" получаются до сих пор "не осмыслены" как пространство (и время) СОВЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (а к ней, строго говоря, относятся все, чьё "вхождение в лит-ру" произошло до 1991 года* (оставим следующий 20-летний промежуток "пространству постсоветского", которое, кстати, вполне уже замкнулось)

*см. дискуссию "Бродский как типичный советский поэт" (О.Юрьев)

Конечно, тогда (если мы говорим о "времени литературы") первым делом происходит пересмотр границ между "официальным, неофициальным и эмигрантским": граница оказывается крайне подвижной, плавающей, и напоминающей, скорее, не стены, а буйки, зачастую отгораживающие области не "литературы", а (тех или иных) "социальных практик". Ср. у Завьялова: "но что тогда эта самая "официальная точка", если те же самые "Враги сожгли родную хату" и "Я убит подо Ржевом" двух главных сталинских лауреатов военных лет сразу после опубликования попадают под запрет, а затем объявляются шедеврами?"

Тогда в дискурс "недоценённого" попадают все "национальные литературы" народов, населявших БСССР: ср. у Завьялова: "как быть с языками народов СССР, являющимися для нас, в сущности, мёртвыми? Что-то в советские годы было переведено на "понятный", т.е русский язык, но что? Насколько адекватно? Что делать с материалом, опубликованным на полусотне языков после гибели СССР?"

Таким образом якобы простой разговор о "русской поэзии" оказывается в опасной близости от крайне проблемных для современной Российской Федерации вопросов: и покажите мне того читателя ж-ла "Воздух", который готов бы был их не то, чтобы осмыслить, но (хотя бы) задать.

Вообще, пространство поэзии и пространство истории совпадают: это мерцающее пространство, на которое может, конечно, накладываться та или иная литературная сетка (соглашение о конвенциях), но - и это самое удивительное - это пространство ВПОЛНЕ ОБЪЕКТИВНО существует и вне какого бы то ни было "литературного дискурса". Это царство живых теней "в улье опустелом", реальность биосферы, мутировавшей от сосуществования с человеком.

*
green

гуляет совесть нерабочая, не рубящая уголёк: к предыдущему

*

[та коллективная интимность, по котоpой узнавали «своих»]

Я объединил Седакову и Кривулина в предыдущей записи по простой причине: я уверен, что стихотворение Кривулина, где еле языком ворочая / скативши глазоньки в кулек / гуляет совесть нерабочая / не рубящая уголек, - это своеобразный ответ не Евтушенко (как казалось бы), а Седаковой (на знаменитый текст Седаковой "другая поэзия").

В некотором роде, здесь как раз полемика на тему "народа". Меня давно занимают внятные исследования на тему "советской поэзии", к сожалению, их можно пересчитать по пальцам.

Так, для Седаковой поэзия Кривулина - "к тому вpемени едва опубликованного и не обсуждаемого нашей кpитикой" - "норма", а "описывать ноpму чеpез патологию тpудно и гpомоздко, — видимо, поэтому мне и пpишлось оставить начатый цикл очеpков", зато появилась возможность описать саму патологию: "моя тема: пpавильная советская поэзия как другая поэзия"


:

Седакова: "все же неустный, неанонимный, нетpадиционный поздний фольклоp остался фольклоpом. Его пpагматика осталась пpежней: всякая pабочая песня, всякое стихотвоpение на случай хочет вмешаться в pеальность особым обpазом («Я хочу, чтоб к штыку пpиpавняли пеpо», «Я тоже фабpика, а если без тpуб...» или, как говоpит шахтеp поэту у Евтушенко:

Я скажу по-кузбасски,

От стихов я далек,

Но ты тоже pубаешь,

Как и я, уголек, и т. п.).


А, как полагает Ренвик, «всякий текст, где неиндивидуалистская, оpиентиpованная на социум этика и пpагматика выpажены достаточно яpко, имеет смысл pассматpивать в качестве феномена наpодной культуpы».

Автоp таких сочинений должен отличаться от неавтоpов (членов своего сколь угодно шиpокого, но непpеменно огpаниченного, в сущности, одноpодного, непpеменно чему-то пpотивопоставляющего себя социума) не качеством, а количеством своей эстетической pеакции. Кому-кому, а ему не гpозит быть непонятым — иначе он уже не автоp позднего фольклоpа. Его одаpенность выpажается в умении найти сpеди общих мест наиболее эффективные общие места (такие вещи советские поэты называли «находками», пpимеp находки: «капель застучала, как сеpдце в гpуди», С. Остpовой). Неэстетического, тем более антиэстетического, в этой тpадиции не любят. (Кстати, не потому ли пеpвой pеакцией «освобождающейся» литеpатуpы стала чеpнуха, поpнуха и т. п.?) Фольклоp не может пеpестать возвышать факт, пpинаpяжать его (pабочая песня начала века, напpимеp, — цеpковнославянским слогом, позднейшие советские поэты — «поэтизмами» по обpазцу пpошлого века).

Заметим, что любимыми автоpами шиpокого читателя советской поэзии стали пеpеводные (Расул Гамзатов, напpимеp). Дело не только в очевидном факте их иноязычия, в очевидной «пеpеводности» самой фактуpы их стиха (этот факт тоже занимателен: он говоpит о десятистепенной pоли собственно слова, словесной ткани, языка для писателя и читателя позднего фольклоpа). Но что, мне кажется, важнее: за плечами таких автоpов не было тpадиции автоpской литеpатуpы (ведь не было сpеди таких всесоюзных поэтов-мудpецов ни гpузинского, ни аpмянского лиpика). Видимо, пеpеход от аpхаического фольклоpа к выpожденному пpоще и оpганичнее.

Кpоме этого свойства позднего фольклоpа — неиндивидуалистической этики, эстетики и пpагматики, можно отметить дpугие:

максимальную тематичность текстов (о чем эти стихи? — пеpвый и последний вопpос самого поэта, его pедактоpа и читателя);

нулевое напpяжение выpазительности: пеpеиначивая Цветаеву, такой поэт не издалека заводит pечь — и, главное, его не далеко заводит pечь. Все pешения взятых тем пpедопpеделены до пpоцесса сочинения: пpедопpеделены некотоpой пеpспективой. Непpедсказуемая, паpадоксальная или многозначная интеpпpетация, стpанный психологический жест и т. п. пpосто немыслимы.

Напpимеp, о «любимых»: их нужно беpечь, не забывать, даpить им цветы... Автоp обыкновенно пpизнает свою вину пеpед возлюбленной, но поздно... Бить женщин нельзя. Блоковского «Я палкой удаpил ее» советский лиpик и в кpайнем пpипадке деpзости не мог бы пpоизнести (хотя, боюсь, «в pеальности» он, в отличие от Александpа Александpовича, такими жестами не бpезговал. И, поскольку «антисоветская» поэзия механически поpождалась стеpеотипами советской, в ней, как легко догадаться, возлюбленных начали лупить, подбpасывать и не ловить и пpичинять дpугие непpиятности).

Или о дpугих стpанах: в них нужно скучать по своей.

О здоpовье: его не нужно беpечь — pади любви, тpуда, поэзии и т. п.

О музыке: ее нужно любить и не тpогать pуками...

О пpиpоде: ее нужно любить во всякое вpемя года, не пpивеpедничать; скpомная пpиpода всегда лучше экзотической. И т. д. и т. п.

Описать советскую поэзию — значит описать ее темы в их культуpной пеpспективе. Пpиблизительный список тем изложен в куплетах песни «Я люблю тебя, жизнь». Описав эти темы, мы получим каpтину той этики, котоpой служила наша литеpатуpа. Именно эти темы и называют «утpаченными духовными ценностями» те, кто тепеpь скучают по ним. Это то, что в самом деле любили не по службе, а по дpужбе, это та коллективная интимность, по котоpой узнавали «своих».

:

Завьялов: "Айги же, войдя в конце 1950-х в русскую поэзию, не ввязался в бой ни с одной из претендовавших на гегемонию культурных традиций: ни с советской, которой тогда безуспешно пытался вернуть «человеческое лицо» Евгений Евтушенко, ни с ретромодернистской, строившей культурный мост в мифологизированный мир Серебряного века (последних предбольшевистских лет) и достигшей апогея в 1970-е годы в Ленинграде (Виктор Кривулин), ни с фундаменталистско-националистической, тогда впервые начавшей заявлять о себе (Юрий Кузнецов). Но прочитываемый современниками отказ от навязываемых правил коллективного пребывания в культуре не носил, как у других «отказчиков» (Иосиф Бродский, Виктор Соснора, Всеволод Некрасов), социально значимых черт. Айги как бы выступил в роли поэта традиционного, но принадлежащего некоей неопознаваемой и потому неактуализируемой традиции.

Зададимся вопросoм: откуда все это взялось? Что пять десятилетий назад был Айги для русского читателя? Что русский читатель был для Айги? Или иначе говоря: каков был социокультурный опыт того и другого?

Мало кто из русских представляет себе поволжскую, не русскую и не татарскую, а чувашскую, мордовскую, марийскую, удмуртскую деревню, вообще жизнь этих народов, сначала 300 лет балансировавших на грани выживания между православными русскими княжествами и мусульманскими ханствами, а затем ведших в течение 450 лет русской колонизации жизнь, редуцированную до круга сезонных крестьянских работ. Таким же редуцированным выступает и фольклор: героическая и мифологическая линия просматривается лишь вкраплениями в обрядовую песню. Чтобы «оживить» его, нужны процедуры, напоминающие о работе археолога.

Также мало кто представляет себе, что такое сельская семилетняя национальная школа (школы более высокой ступени были исключительно русскими и располагались только в районных центрах) сталинских лет, что такое межрайонное педагогическое училище, готовившее учителей для чувашских и татарских начальных школ, каков мог быть запас знаний, круг чтения у их ученика, если Айги впоследствии вспоминал, что даже стихи Есенина были ему тогда неизвестны?

А вкусы столичного жителя? Молодость поэта совпала с резкими поведенческими сдвигами и надеждами Оттепели. Поэзия понималась как стихотворная публицистика, порой фельетон. Она вдруг зазвучала: разрешенная властями — на стадионах, неподцензурная — у памятника Маяковскому. Еще не были допущены к читателям многие поэты Серебряного века, еще только-только заработал журнал «Иностранная литература», открывшийся подборкой переводов из Уолта Уитмена. Тогда и поэтов-«евро-коммунистов» (Пабло Неруду, Поля Элюара, Янниса Рицоса, Назыма Хикмета) часто переводили на русский так, чтобы их радикальные верлибры максимально напоминали советский урегулированный стих.

С Айги что-то стремительно произошло в середине 1950-х: ему сразу показалось неинтересным, эстетически совершенно исчерпанным то, к чему только-только еще просыпался интерес и пробуждался вкус у большей части поэтической молодежи.

<....>

Из всего, что делалось тогда в советском искусстве, ближе всего такая позиция располагалась к опытам композиторов-додекафонистов: Андрея Волконского, Софьи Губайдулиной, Валентина Сильвестрова. Вообще говоря, академическая музыка оказалась почти изолированной (за исключением отдельных личных контактов) и от сообщества литераторов-нонконформистов — в том числе и тех, которые могли бы найти в ней переклички с собственным творчеством.

Айги нашел в новом музыкальном авангарде то, что он сам усиленно искал: абсолютную бескомпромиссность и независимость от вкуса аудитории, осуществляющуюся в поиске, невзирая на степень сложности высказывания, адекватности художественной мысли и языка. Тогда же в его жизни появились художники: Владимир Яковлев, Анатолий Зверев, Михаил Шварцман. Эстетическая эволюция все более выводила его за рамки литературы и приближала к миру художественного акта как такового, где событие, а не формульные навыки, составляют предмет разговора".

:

Чухров: "...точно так же любой предмет или вещь социалистического общества, стремящегося к коммунизму - стол, стул, шкаф, стена, даже продукты и их изображения, - сводится к их основному, идеальному предназначению, способному совпасть с содержанием и формой*. Именно по этой причине после просмотра фильмов 60-х, 70-х и даже 80-х годов то, что в то время было не более чем материальной предметностью естественной повседневности, сейчас кажется концептуально и художественно сконструированным пространством, чем-то вроде тотальной инсталляции.

Подобная предметная среда предполагает специфичность человеческого поведения, челловеческого существования, особый тип этики. Что это за тип, и что за человек за ним стоит?

В своём фото-эпосе "Незаконченная диссертация" Борис Михайлов показывает пространства, в которых мы видим минимум материальности, минимум предметности и максимум свободного времени и свободного пространства: своего рода пустоту, населённую десексуализированными советскими гражданами. Идея управляет реальностью, следовательно, реальность становится смесью идеократического и поэтического измерений <....> Пустота и разреженность не есть опустошённость, скорее, они являются полем для потенциальных поэтических или идеальных вариаций поведения, языков и объектов. <...> Это пространство либидинально не наполнено, но эйдетически сублимировано (отсюда скромность, бедность и даже убогость материальных предметов, для которых достаточно быть вариациями идей и несамодостаточными объектами).

:

*Ср. "стол, стул, шкаф, стена, даже продукты и их изображения, - сводится к их основному, идеальному предназначению, способному совпасть с содержанием и формой", воспринимаемые Чухров, со стихами Д.Давыдова:

неинтересно: вот стол вот стул
хотя таковы все хорошие стихи
ветер сегодня
нет
уже вчера подул
дела происходящие лихи

ходит его светлость холоден и богат
ему кадит поп
честь отдаёт солдат
в мире нет красивее торжества
нежели пришествие нежеланного существа

<...>


*
green

из-за леса / гул прогресса / ретроградные гудки / от реки

*

О.Седакова: "Александр Пушкин и великий русский святой Серафим Саровский были современниками, но представить их встречу (их взаимное знание друг о друге) немыслимо. Светская культура послепетровского времени и церковная жизнь располагались в разных пространствах".

Вот и В.Кривулин (в 2000-м) тоже считал, что из-за леса / гул прогресса / ретроградные гудки / от реки:

странно две уже войны
минуло и третья на подходе
а Толстого нет как нет
ни в натуре ни в природе


(или вижу в страшном сне -
старший лейтенант спецназа
потрудившийся в чечне
мучится: Не строит фраза
Мысль не ходит по струне
)


ДО ПУШКИНА

нету еще слова штурм
шум сраженья гвалт ордынский
схватка Репы и Редиски
победитель Скопин-Шуйский
под Изборском
на коне как маршал Жуков
пушки пушки против луков
пушкин будущий в уме
луч во тьме
зря он пишет англичанин:
Русь во тьме

жили утром хоть и хмурым
спать ложились на заре
пятками к литературам
теменем к печной золе

:

ПОКОЛЕНЬЕ НАДЕЖДЫ

поколенье надежды
чуткое к мелочам
сперли вот якорь чугунный
бессмысленный в полтора
человеческих роста
с тумбы у Адмиралтейства
есть в этом что-то
романтически светлое что ли

:

МУСОР

русский флаг еще вчера казался красным
а сегодня сине-красно-бел
но приварок цвета не указ нам
те же мы кого когда-то на расстрел
уводили на рассвете конвоиры
кто расстегивая кобуру
по ночам врывается в квартиры
и кровавым следом по ковру
тянется из той литературы
что с лотков у станции метро
начисто исчезла как задули
ветры новые - не ими ли смело
красный мусор мусор белый мусор синий

:

ЛЕТНЯЯ РЕКРЕАЦИЯ

июнь с пивными фестивалями
юг арендуемый (но в долг)
поволновался и умолк
народец вечно раздеваемый

его берет погодка тихая
за шиворот и он потек
и много ль времени натикало
в его нестиранный платок

уже не знает и не ведает
но отдыхает от себя
в садах с ампирными лафетами
с решетками и парапетами

где еле языком ворочая
скативши глазоньки в кулек
гуляет совесть нерабочая
не рубящая уголек


*
green

возможно, следует говорить мимими

*

Странно сознавать, что, по-видимому, это единственный экземпляр данной книжки во всей республике (и находится он у меня).

"Даже в тех текстах, где личность поэта почти поднимается до поверхности речи, на личность как бы смотрят со стороны: не следует путать лирического героя с эпическим / это эпический. "Эпический" герой путешествует в социуме предметов, которые говорят между собой, а сам он - только средство, посредник в их разговоре. Предметы отражаются в его лице (плоскость лица твоего), как корабли у Гомера - в виноцветной поверхности моря. Герой только связывает предметный мир в одно целое, он - среда существования вещей. Поэтому мы так много узнаём в стихах Гатиной о чувстве цвета, тепла, жалости, радости, и так мало - о "внутренней" жизни личности. Эта сторона остаётся так же темна и непроницаема, как речь цветка, цемента или велосипеда" (А. Глазова, предисловие)


52.68 КБ

ТЕКСТ ЧУДОВИЩНОЙ СИЛЫ

неприлично рассказывать, как как как ты кого-то любишь

неприлично рассказывать,
как тебе хороший человек сделал плохое
ему же еще с другими хорошими жить

жить

неприлично говорить, что тебе плохо
а может быть вообще неприлично, что тебе плохо
ведь в это время кому-нибудь хорошо
а кому-то гораздо хуже

возможно, следует говорить мимими

или о мировых злоключеньях, несправедливости,
наших победах

неприлично говорить, что осталось полпакета кефира
и полпачки сигарет, а это значит
по-хорошему - пусть бы и не хватало на сигареты
а то какой кашель
пора, брат и сестра, задуматься о здоровье

по-хорошему, мир переполнен любовью
иногда и неловко ускользать из-под уважаемых пальцев
сердца перегружены, работают в безопасном режиме
мимими
чаша переполняется, яд капает
земля содрогается
(а ему каково, ей каково было?)

текст чудовищной силы оказался очень слабым
и как следствие неприличным

не следует путать лирического героя с эпическим
это эпический
он спускается в ад
он думает он исследователь
он спускается в ад без оглядки
вау

---



Цит.&: Гатина,Д. Безбашенный костлявый слон / Дина Гатина; предисловие Анны Глазовой.- М.: Новое литературное обозрение, 2012. - 144 стр. (Серия "Новая поэзия"), Тираж 1000 экз.


*