anton ochirov (kava_bata) wrote,
anton ochirov
kava_bata

Империализм как высшая и последняя стадия русской поэтической классики

*

Хочу обратить внимание читателей на статью более чем 10-летней давности, опубликованную как раз за менее месяца до 11 сентября 2001-го: "Империализм как высшая и последняя стадия русской поэтической классики"

[Империалистическое этноцентрическое сознание лежит и в основе приятия революционного погрома как особой, свойственной обожествляемому этносу модели мира]

...уже в феврале 1988 года сдали в набор толстенный том "Библиотеки поэта", снабженный предисловием не кого-нибудь, а 1-го секретаря правления СП СССР Владимира Карпова с характернейшей для того времени аргументацией: "Даже если Гумилев виноват, Родина может его помиловать - есть и такая форма прощения за совершенное преступление".

Дряхлеющая, гибнущая, как теперь ясно, держава словно хотела омолодить себя, спасти.

Однако что бы ни предпринимали власти, поколение 70-х - 80-х уже мало на них оглядывалось: в нем ширился слой интеллигенции, культивировавший в себе Серебряный век, "Россию, которую мы потеряли", православие с русской религиозной философией в придачу, предсказавшей, как известно, будущее страны и мира с точностью до наоборот. Поколение, вложившее душу не в сегодняшние проблемы, решаемые мировой интеллектуальной элитой, а в музейное прошлое, пусть эстетически прекрасное, как блоковские стихи и благородное, как позы гумилевских персонажей, но прошлое. Именно преданность русской культуре, ставшей безнадежно провинциальной за десятилетия советской изоляции, привела 40-50-летних поэтов к эпигонству, 40-50-летних интеллектуалов к профессиональному и экзистенциальному тупику. А как имеющему честное сердце и нежную душу было избежать этой магии подлинного слова? Слишком сильны были эти взвинченные эмоции посреди обычной, как тогда казалось, коммунистической (а на деле-то масскультной), жвачки:

Май жестокий с белыми ночами!
Вечный стук в ворота: выходи!
Голубая дымка за плечами,
Неизвестность, гибель впереди!
Женщины с безумными очами,
С вечно смятой розой на груди!
Пробудись! Пронзи меня мечами,
От страстей моих освободи!

Что нужно, чтобы так писать? Прежде всего чувство исключительности миссии Поэта в этом мире. После диагностированного в 30-е годы интеллектуалами как свершившегося "восстания масс" и окончательной победы в 50-е "массового общества" поэт и академический композитор, культовые фигуры романтизма (включая и символизм как его последнюю стадию), превратились в глазах социальных слоев, определяющих общественные ценности, в безнадежных и жалких маргиналов, и поэзия двух третей ХХ столетия от "высокого модерна" (Элиот, Целан, Квазимодо, Перс, Алейсандре) до постмодерна искала и находила себе иные способы высказывания, менее патетические, но не менее достойные.

После очистительной революции, произведенной в 80-е годы московскими концептуалистами (Пригов, Рубинштейн и др.), рассталась с одеждами, декорированными в духе ар-нуво, и русская поэзия (во всяком случае молодежь, приходящая в нее). И, наконец, Блок и Гумилев, а равно и более поздние Мандельштам с Ахматовой, из разряда актуальной литературы переместились в разряд классиков, которым уже не помогут и не повредят вычитываемые сиюминутные смыслы. Перед читателем же, действительно любящим поэзию как таковую, открывается душа высказавшегося в стихах русского империализма. Отсюда и блоковское неприятие Западной Европы в дневниках и письмах (в сущности, еще довольно мягкое: для сравнения вспомним спазмы отвращения у немца при контактах с русскими в "Волшебной горе" Томаса Манна), отсюда - идея о национальной исключительности ("Да, так любить, как любит наша кровь, // Никто из вас давно не любит!"), в сущности, солидарность с территориальной агрессией: "За море Черное, за море Белое В черные ночи и в белые дни Дико глядится лицо онемелое, Очи татарские мечут огни...", завороженность апокалиптическим масштабом возможного только в империи мегаполиса-вавилона. Империалистическое этноцентрическое сознание лежит и в основе приятия революционного погрома как особой, свойственной обожествляемому этносу модели мира.

В эпоху деконструкции и политкорректности стихи классиков Серебряного века, особенно Блока, лишились всего временного, "случайные черты" навсегда "стерты", и их красота выступает сама по себе, требуя душевных усилий лишь от нас самих:

Что ж, пора приниматься за дело,
За старинное дело свое. -
Неужели и жизнь отшумела,
Отшумела, как платье твое?


С.Завьялов: "Посмертная история"

:

Ср. с Седаковой конца 90-х:

НАЧАЛО КНИГИ

Посвящается Папе Иоанну Павлу II

1. ДОЖДЬ

– Дождь идет,
а говорят, что Бога нет! –
говорила старуха из наших мест,
няня Варя.

Те, кто говорили, что Бога нет,
ставят теперь свечи,
заказывают молебны,
остерегаются иноверных.

Няня Варя лежит на кладбище,
а дождь идет,
великий, обильный, неоглядный,
идет, идет,
ни к кому не стучится.


2. НИЧТО

Немощная,
совершенно немощная,
как ничто,
которого не касались творящие руки,
руки надежды,
на чей магнит

поднимается росток из черной пашни,
поднимается четверодневный Лазарь,
перевязанный по рукам и ногам
в своем сударе загробном,
в сударе мертвее смерти:

ничто,
совершенное ничто,
душа моя! молчи,
пока тебя это не коснулось.


3. SANT ALESSIO. ROMA.

Римские ласточки,
ласточки Авентина,
когда вы летите,
крепко зажмурившись

(о как давно я знаю,
что всё, что летит, ослепло
и поэтому птицы говорят: Господи!
как человек не может),

когда вы летите
неизвестно куда, неизвестно откуда
мимо апельсиновых веток и пиний...

беглец возвращается в родительский дом,
в старый и глубокий, как вода в колодце.

Нет, не всё пропадет,
не всё исчезнет.
Эта никчемность,
эта никому-не-нужность
это,
чего не узнают родная мать и невеста, –
это не исчезает.

Как хорошо наконец.
Как хорошо, что всё,
чего так хотят, так просят,
за что отдают
самое дорогое, –
что всё это, оказывается, совсем не нужно.

Не узнали – да и кто узнает?
Что осталось-то?
Язвы да кости.

Кости сухие, как в долине Иосафата.

*
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments