anton ochirov (kava_bata) wrote,
anton ochirov
kava_bata

кто не прочитан младшим поколением читателей журнала «Воздух»

*

Кирилл Корчагин выкладывает в своём блоге свой ответ на опрос о "недооценённых поэтах":

- сам этот образ заставляет несколько модифицировать поставленный вопрос: кто не прочитан младшим поколением читателей журнала «Воздух», к которому относит себя и автор этих строк? Кроме того, есть еще один проблемный момент: как известно, на протяжении большей части ХХ века существовало, как минимум, три русские литературы — официальная, неофициальная и эмигрантская. Они до сих пор не осмыслены как единое литературное пространство, поэтому, отвечая на поставленный здесь вопрос, требуется для начала решить, на чьей ты стороне, а это, в свою очередь, снова зависит от того, к какой именно аудитории приходится обращаться.

Здесь довольно любопытный исторический момент: "три русских лит-ры" получаются до сих пор "не осмыслены" как пространство (и время) СОВЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (а к ней, строго говоря, относятся все, чьё "вхождение в лит-ру" произошло до 1991 года* (оставим следующий 20-летний промежуток "пространству постсоветского", которое, кстати, вполне уже замкнулось)

*см. дискуссию "Бродский как типичный советский поэт" (О.Юрьев)

Конечно, тогда (если мы говорим о "времени литературы") первым делом происходит пересмотр границ между "официальным, неофициальным и эмигрантским": граница оказывается крайне подвижной, плавающей, и напоминающей, скорее, не стены, а буйки, зачастую отгораживающие области не "литературы", а (тех или иных) "социальных практик". Ср. у Завьялова: "но что тогда эта самая "официальная точка", если те же самые "Враги сожгли родную хату" и "Я убит подо Ржевом" двух главных сталинских лауреатов военных лет сразу после опубликования попадают под запрет, а затем объявляются шедеврами?"

Тогда в дискурс "недоценённого" попадают все "национальные литературы" народов, населявших БСССР: ср. у Завьялова: "как быть с языками народов СССР, являющимися для нас, в сущности, мёртвыми? Что-то в советские годы было переведено на "понятный", т.е русский язык, но что? Насколько адекватно? Что делать с материалом, опубликованным на полусотне языков после гибели СССР?"

Таким образом якобы простой разговор о "русской поэзии" оказывается в опасной близости от крайне проблемных для современной Российской Федерации вопросов: и покажите мне того читателя ж-ла "Воздух", который готов бы был их не то, чтобы осмыслить, но (хотя бы) задать.

Вообще, пространство поэзии и пространство истории совпадают: это мерцающее пространство, на которое может, конечно, накладываться та или иная литературная сетка (соглашение о конвенциях), но - и это самое удивительное - это пространство ВПОЛНЕ ОБЪЕКТИВНО существует и вне какого бы то ни было "литературного дискурса". Это царство живых теней "в улье опустелом", реальность биосферы, мутировавшей от сосуществования с человеком.

*
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments