anton ochirov (kava_bata) wrote,
anton ochirov
kava_bata

Categories:

Олег Киреев / предварительные заметки. Земля. 50-е

*

В новом номере альманаха Транслит осуществлена пре-публикация (перед выходом книги) текста Олега Киреева "Земля, 50-е". Я очень ценю то, чем занимался Олег; новость о его смерти* была основным мотиватором написания части текста Палестины (в том куске, что посвящён ему). Может быть, кто-нибудь и сможет в России заниматься историей так, как это делал Олег.
В журнале опубликованы довольно большие куски из не-дописанной книги, здесь я хочу разместить "предварительные заметки"

"Иван Засурский /вторник, 7 апреля 2009 года, 16.14 / Олег Киреев, до свидания / Смерть Олега привела к появлению огромного количества публикаций в ЖЖ


77.79 КБ


[Олег Киреев / предварительные заметки. Земля. 50-е ]

Это не историческое исследование. В нем нет потрясающих исторических разоблачений, например,не стоит ждать, что оно раскроет глаза на то, как Хрущев победил Маленкова, или почему Мао не дали захватить Формозу. Это, может быть, исследование о том, как писать историю. Со времен Толстого критиковалось героическое, помпезное изображение истории, как оно присуще средневековым летописцам. Школа Броделя, Ле Гоффа и др. открыла нам мир повседневности — изучение быта, образов жизни, языка, экономическая история. Такая история представляется более привлекательной; но она по своей изначальной посылке должна быть анонимна. Читая историческую фактуру, все же видишь, как особенно неподкупно на фоне этой анонимной истории выглядят отдельные личности.

Мне не требовалось пересказывать все исторические сюжеты. Совершенно выпали кубинцы,
движение черных в Америке, Тито. Любой, кто захочет найти полное описание того, как Роза Паркс отказалась уступить сиденье белому, или как бородачи засели в Сьерра-Маэстре, — найдет их без труда. Также, в годы, когда большинство изданий на тему отечественной истории имеют
названия типа “Сталин, спаситель нации”, — я не собирался давать описания событий, которые бы их исчерпывали. Меня интересовали сценарии, отношения отдельных людей и коллектива к процессу истории, средства коммуникации. Я также не стал стремиться прочитать все доступные книги по разным темам, или даже охватить большинство книг. Поэтому я отказался от традиционного академического подхода к библиографии, когда каждая цитата должна быть указана с точностью до страницы.

У истории свои средства коммуникации — это хроники, книги. Это фильтр, который стоит между нами и людьми/событиями прошлого. Жак Ле Гофф создал образ историка Мишле, как он изучал Средневековье и как его восприятие Средневековья менялось по мере того, как Мишле переживал Парижскую коммуну. Мне кажется, я хорошо знаком с авторами тех исследований, которые я читал. Я бы хотел написать портрет почти каждой отдельной книги. О, эти библиотечные и архивные полки. О, книжные магазины, особенно за границей, куда ты можешь больше не попасть и где именно сейчас, среди всего что есть, нужно выбрать необходимое!

политическое использование искусства

50-е – очень рациональная эпоха, хотя бы потому, что для “свободного искусства” нет времени: после войны и в момент нового раздела мира во всём такая плотность, что нужно срочно определяться, предпринимать какие-то меры. Все, что произошло, так серьезно, что нет места ни для какой бутафории, ни для какого заимствования кодов и костюмов из прошлого, о котором пишет Маркс в начале “18 брюмера”. Нет времени подобрать декорации и костюмы. Это в 70-е в Европе и США критические интеллектуалы будут воскрешать наследие советского авангарда, делать публикации и защищать диссертации по “Октябрю”, разбирать идеи конструктивистов, смело критиковать “властный дискурс”.

В 50-е все жестко, быстро, сурово, фактурно. С одной стороны, на почве культуры происходят “чистки” /от Китая до европейских компартий — “ждановщина”/. С другой стороны, новоорганизованное ЦРУ стремительно покупает всё, что может купить, организует модный промоушн абстрактного экспрессионизма и вводит новый стиль/новый образ жизни для “своих” интеллектуалов: блеск отелей, банкетов, заманчивые гонорары.

Поэтому же, наверно, в 50-е нет таких блестящих произведений искусства, как в 60-е. Кинорежиссеры не создают таких изысканных и болезненных шедевров, как “Затмение” или “Диллинджер мертв”. Два великих немца — Герман Гессе и Томас Манн — написали свои последние произведения и получили за них Нобелевские премии в конце 40-х, еще один эпохальный немец по имени Бертольд вернулся в Восточный Берлин из США в 1948, но уже не создавал ничего, что бы потрясало /разве только сам факт его присутствия и известная сцена наблюдения за советскими танками, сами создают выдающийся эффект Verfremdung/. В середине десятилетия в первом ряду появятся несколько меланхоличных швейцарцев / Фриш, Дюренматт/, но все же это писатели из тех, которых забывают. Может быть, 60-е не ставили целью создание “искусства для искусства”, но у них в любом случае для этого было больше времени. А для 50-х образец “чистого искусства” – это последний эстет Эзра Паунд, сидящий в клетке (за сотрудничество с
фашистами Паунд был посажен американскими оккупационными войсками в клетку, где провел
несколько месяцев следствия). А лучшее, на мой взгляд, что было написано – это “Вопль” Гинсберга.

50-е – это время высокоангажированного искусства, когда искусству придается повышенно важное
значение, как общественной силе. Об этом свидетельствует то, что:

– политические руководства обсуждают политику в области искусства так же, как все остальные стратегические области, много инвестируют в искусство, чтобы оно приобрело вес в международных отношениях; пример — учреждение в 1948 году в Западной Германии регулярной выставки Documenta;

– государства демонстрируют готовность своих стран к интеграции в международную систему
отношений с помощью искусства – такова официальная функция модернизма в искусстве /например,
Югославия демонстрирует всему миру свою антисоветскую ориентиацию посредством госзаказов на
абстрактные скульптуры/;

– “Ждановская доктрина” соцреализма широко обсуждается в левых кругах Западной Европы, с ней соглашаются или спорят представители самых разных направлений /Эмилио Серени от ИКП, бельгийский участник “Кобры” Кристиан Дотремонт — “Социалистический реализм против революции”/; лидеры европейских компартий постоянно выступают по вопросам искусства — Пальмиро Тольятти обвиняет участников “Группы восьми”, китайские авторы руководствуются поучениями Мао в Яннани;

– художники в Европе страстно ищут новый авангард – продолжение модернистского движения,
стоящего в оппозиции к буржуазному обществу и исследующего в бескомпромиссном поиске самые
проклятые вопросы бытия; повсюду ставится вопрос, какое искусство может быть полезно и служить коммунизму, и какому коммунизму; а если это не коммунизм, а какая-то другая версия лучшего общества, то ее адепты сразу же делают выбор оказаться между железными клиньями коммунистического остракизма и убивающего капиталистического равнодушия;

– ЦРУ развертывает сети культурных организаций, таких, как Конгресс за культурную свободу, десятки журналов, сотни фестивалей и конференций; с другой стороны Железного занавеса тоже проводятся культурные мероприятия, такие, как Всемирный фестиваль Молодежи и студентов, Московский Кинофестиваль – Советский Союз видит себя как ключевое звено в цепи антиколониальных движений во всем мире, и укрепляет ее с помощью культуры.

Тогда, особенно в начале 50-х, интеллектуалы и художники еще сохраняют свой ореол
властителей дум. Еще сохраняется представление, что “их мало, их единицы”. Книги, картины — это еще не массовая интеллектуально-дизайнерская продукция, а росчерк пера гения.

социалистический спектакль

Социалистические общества поняли, что медиа и интеллектуальный дискурс в мобилизационном
обществе – это орудия. Интерпретация истории является решающей частью формирования мнений,
поэтому об истории людям полагалось знать лишь то, что требовалось знать, чтобы выполнять задания текущего момента. Исторические интерпретации обновлялись и update’ились к нуждам дня так же быстро, как обрабатывалась и поставлялась информация о текущем моменте. За такой инфополитикой стояло представление: только текущий момент придает истории ее актуальность, исходя из нужд сегодняшнего дня требуется показать прошлое, чтобы народ наверняка мог черпать из него источники вдохновения, а не уныния. Отсюда то, что называется “сталинская школа фальсификаций”: ежовы и пр. то исчезают, то появляются на известных фотографиях. Медиа и дискурс должны быть мобилизованы на борьбу так же, как мобилизуются заводы. Это чистый “1984”.

Отсюда приобретают новое значение черты политического спектакля при социализме. Всем
известен церемониальный, спектакулярный характер партийных съездов, разыгрывавшихся по
сценарию, в котором все детали должны быть соблюдены, иначе у депутатов возникало ощущение
какой— то неполадки в государственной машине, нарушения /как это было на ХХ съезде/. Политический спектакль является средством политической коммуникации — коммуникации с собственым населением и с иностранными державами. С одной стороны, руководители страны ставят свое население и руководителей других стран в известность о том, какова их политическая линия. Это демонстративные жесты: “мы устраняем левый уклон”, “мы отстаиваем приоритет военной промышленности”. Как в рассказе Борхеса разведчик убивает человека по имени Альбер, чтобы сообщить своему боссу в далекой стране, что секретный пункт, который нужно разбомбить, называется “Альбер” — так же вожди используют в качестве означающих людей, этносы, города. Грубо говоря, когда в 1950 расстреливают бывшего директора Госплана Вознесенского, то это означает: “тот, кто отдает приоритет производству предметов потребления, должен быть убит”.

В коммуникации с собственным населением власти не только односторонне выносят оценки, “кто хороший, кто плохой”. Власти, особенно в идеологизированном государстве, проводят воспитательную работу, — с помощью спектакля они демонстрируют свое представление, как общество должно функционировать. У них нет задачи придти к абсолютному покою. Наоборот, все время должно что-то происходить. Это что-то должно иметь “воспитательный” характер. В риторике сталинских процессов преобладают оценки, характеризующие “черты общественного характера”: что обсуждается – это каким образом общество или его член преодолевают препятствия и имеют дело с трудностями: выражения общественно— политического слэнга, такие, как “оппортунизм”, “левый уклон”, “ревизионизм” или “консерватизм” означают не набор взглядов, а характер поведения в трудных обстоятельствах: “оппортунизм”, например, означает тенденцию к тому, чтобы пользоваться любой возникающей легкой возможностью для достижения результатов, в ущерб последовательности при осуществлении генеральной линии /вот почему и сегодня коммунистический политический язык кажется нам штампованным и не всегда понятным/. Более того, бывает “правый” и “левый оппортунизм”. Например, в понимании китайцев, Хрущёв был подвержен обоим: “Проводя в один момент авантюрную политику, он отправил ракеты на Кубу, а подчиняясь в следующий момент капитуляционистской политике, он покорно убрал ракеты и бомбардировщики с Кубы, по приказу американских пиратов... Принося, таким образом,
постыдное унижение великим советским людям, не знавшим подобного в течение сорока и более лет, со времён Октябрьской революции” /”Красный флаг”, 21 ноября 1964/.

Классики марксизма-ленинизма в своих трудах часто не излагают положения доктрины, а посвящают много страниц яростному опровержению оппонентов: Ленин — Гильфердинга и Каутского, Сталин — некоего “товарища Ярошенко” и “товарищей Саниной и Венжера” /”Экономические проблемы социализма”/. При этом, разоблачаются не только аргументы, но и противники попутно выставляются в невыгодном свете, характеризующем их как персонажей неадекватных - “тов.Ярошенко” предлагает за полгода написать учебник политэкономии и просит себе для этого двух помощников. Если Ярошенко не было, его стоило выдумать.

Ввиду этого становится больше понятно, какую роль должны играть люди искусства и интеллектуалы. Как публичные фигуры, они больше всего подходят для того, чтобы исполнять роли в Спектакле, а не для того, чтобы производить какие-то оригинальные мнения. Поскольку их действия всегда носят характер не массового безличного поведения, а отрефлексированного личного выбора, за их поступкам стоят не “шкурные” мотивы, а общественно значимые аспекты идеологий. Сколько разнообразных философий в размышлениях Рубашова /у Кёстлера/! Сколько оттенков исторической памяти в теории Марра!

Интеллектуалы не только отличаются индивидуальным стилем — они больше всего подходят на
роли “плохих парней”. Когда весь народ радуется и веселится успехам, — появляются какие-то очкарики, которые высказывают сомнения. Они предназначены на роль исполнителей второго члена в гегелевской триаде — должно быть высказано мнение, последовать опровержение и затем наказание, то есть показательная чистка, но её суть не в том, чтобы истребить или наказать побольше кадров, а в том, чтобы продемонстрировать позиции. Поэтому, например, у братьев Стругацких в “Хищных вещах века” /1964/ интеллигенты, в обществе всеобщего ликования, выполняют “провокации ради провокаций”: их единственная задача в том, чтобы вызвать ярость, заставить народ прекратить ликование.

синхро

Передо мной было два варианта, оба имеющие характер авторского проекта, а не распространенной научной методологии: один — писать, устанавливая местами параллели прошлого с настоящим, заставляя их “перекликиваться”, почти как Платон, по Дерриде, перекликивается через века с Гегелем; другой — руководствоваться только настоящим временем, с точки зрения тех людей, которых я описываю. Второй проект, конечно, был труднее. Он потребовал бы отказаться от всех исторических исследований, которые, естественно, были написаны позже, и руководствоваться только книгами, фильмами, периодикой, корреспонденцией того времени — тем, что создавали люди в 50-е. Это сложный проект и, хотя при его условии большая часть информации была бы потеряна, я жалею, что не стал его выполнять.

Здесь и выясняется разница между историей, как наукой, и, так сказать, жизнью.

Люди живут в настоящем, не зная, что будет. Даже если предположить, что есть властные элиты, которые оказывают влияние на ход событий, то и они не могут знать, как в точности развернутся события в будущем. А историк, скажем, 1970-х, знает, что произошло после 50-х, знает, какие течения 50-х имели последствия, какие нет.

Поэтому очень интересно отразить в работе ограниченный горизонт знания современников, отразить их незнание, непонимание. Я все же старался не упускать из внимания этот горизонт.

Еще, недавно по-русски появилась книга Х.-У.Гумбрехта “1926”. В ней ненавязчиво высказывается возможность, что она “породит новую научную школу”. Я не могу признать, чтобы она оказала на меня какое-то влияние, тем более определяющее. Идею написать книгу, которая была бы синхронным историческим срезом, я лично имел уже очень давно.

Она хранит память трех городов, в библиотеках которых я её писал — Мальмё, Москвы и Дхарамсалы.


*
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments