anton ochirov (kava_bata) wrote,
anton ochirov
kava_bata

Categories:

к слову

ещё любимых стишков




Снег пролетел, пролетела птица,
пролетело мгновенье ока.
Я не такая тупица,
чтоб не понять намёка.
В нижние глядя дворы,
вижу ходьбу истории, -
с ведрами крови идут маляры
освежать забор территории.
Зима - это место ссылки Овидия,
где жалобы в ящик летят ледяной...
Как же давно я моря не видела,
а была ведь его любимой женой.
1995

АНГЕЛ С БЕЛЫМ КРЫЛОМ И С КРЫЛОМ ПОМРАЧЕННЫМ

Вечер осенний, о Господи, сколько тоски натекло,
за калитку не выйти,
земля налилась и хлюпает, хлюпает,
яблоки плавают в луже,
а яблони бьет колотун, - уж топится печь, да согреться не можем,
так сыро, так зябко...
Ангел с белым крылом и с крылом помраченным играет на лютне,
обидой соленые губы дрожат и воспаленные веки соленые,
однако - смиренье и кротость,
поникшей главы сияет стожок золотистый.
Коптит на кленовом столе керосинная лампа.
Две чашки, два пряника, хлеб бородинский, "Ахейская Греция",
банка китайской тушенки, Четьи Минеи, будильник, Гораций:
"Был бы лишь книг хороший запас да в житнице хлеба на год, -
не жить на авось, не висеть меж надеждой и страхом".
Да как же, любезный Гораций, нам не висеть
меж надеждой и страхом?..
А волны свободно плавающей тревоги?
А переживанья стихийного тела?
А способность любить прекрасное
самым постыдным образом?..
- Прости, - говорит мой ангел, щекой прислоняясь к лютне, -
у меня отвращенье к жизни. Не ко всей. Лишь к моей единственной.
Упасая тебя от скорби, я так долго терпел эту пытку,
что воля моя истлела... Пусть мои прекратятся чувства.
Знаешь, я так устроен, что все мои чувства -
поток непрерывный видений, созвучий, картин,
раскаленно вонзаемых в мозг - наподобие терний.
Сделай меня инаким, не то я кончусь... -
Руки мои струятся, - и ангел спит, вздрагивая, как в лоне.
Веки мои струятся, губы мои струятся. Я ему навеваю:
- Мой ангел, прекрасный ликом, Богом хранимый ангел,
да отвратятся страхи, мраки твои, тревоги,
да отпадут терзанья, порча и преткновенья,
да отворятся светы, да утолятся жажды
всякого жизнеспособия, всякого жизнедействия,
да восприимешь сияние Божьего благолепия,
всеобъятного милосердия. Да пребудут с тобою
Вера, Надежда, Любовь и София, сама себя создающая
и всё - из себя самой.
Ложусь на дощатый пол, распластываюсь, удлиняюсь до
бесконечности,
до - сквозь рощу ночную, где плещутся ветер и дождь.
О, иудейско-славянское таинство, наподобие терний,
пригвождающих нас к провороту видений, картин и созвучий
обыденной жизни, где, вечно смешон и унижен,
висишь меж надеждой и страхом.
1989


* * *
Проспи, проспи, художник,
Добычу и трофей!
Иначе, мой Орфей,
Ты будешь корифей.
Проспи, проспи раздачу
Лаврового листа,
И бешенство скота,
И первые места.
Проспи трескучий бред
Блистательных побед,
Проспи свою могилу
И в честь неё обед.
Проспи, проспи, художник,
Проспи, шалтай-болтай,
Проспи же всё, что можно,
И всюду опоздай!
А катится клубком
За лакомым куском
Пусть тот, кто тем и славен,
Что был с тобой знаком.
Проспи, проспи знакомство
Столь славное!.. Проспи.
Пусть кот не спит учёный
На той златой цепи.
1998

* * *
Он любил её, как берег любит волны,
любит волны с кораблями, с якорями
в жизни той, где бессловесны и безмолвны
драмы странников, расшатанных морями.
Серебрились на волнах её картины,
проплывали перед ним, качаясь в пене,
чьи божественные брызги обратимы
в миф, использующий волны, как ступени...
А дописывает мелкие детали
подмастерье под навесом корифея,
волоски, соски и профиль для медали -
это всё уже подробности трофея.
1998

* * *
Когда сказал он это в первый раз,
меня от смерти ангел еле спас.
Когда сказал он это во второй -
ребенок спас, голодный и сырой.
А в третий раз когда сказал он это, -
меня спасла в потемках сигарета,
летучий дым, целованный в ночи,
где, прикурив однажды от свечи,
плывущей на ветру в ладье ладоней,
взрастишь дитя и станешь посторонней,
мешая пух и перья примерять.
Зато, когда и от него впервые
услышишь это, - дни как таковые
уж сочтены, не страшно умирать.
1990

* * *
Мы будем жить, немного погодя...
Переплывем сначала эту реку,
потом - сквозь лес и далее везде,
в упор не видя, мимо проходя,
заглядывая в каждую прореху,
не находя ни в пище, ни в воде, -
шуршащие от ветра и дождя,
с песком в сандальях, исходивших Мекку,
за тем холмом, где в желтой борозде
пылится куст, как мумия гудя,
и ночью видно пьяную комету,
и комнату, и то мгновенье, где
мы будем жить, немного погодя.
* * *

Ты - моя девочка,
ты - моя нежная,
ты - моя сладкая.
Лежит она горкой
в пахнущей хлоркой палате,
думает кожицей на голове:
я помираю для здесь,
а для там - неизвестно...
Стряпай, стирай, - она говорит
глазами, - чисти ботинки,
брейся, и галстук...
Вата на палке горит,
делают банки
кому-то.
Пошел покурить.
Доктор работал в Шри-Ланке,
тысячу взял: не волнуйся, мужик,
не будет ей больно, -
сделаю, чтобы во сне.
Палтуса хочешь с капустой,
лишняя порция?..
Палтусом пахнет с капустой,
Господи, он подъедает
в больнице объедки,
не унижай его, Господи,
это - мой мальчик,
дай ему вдовую девочку
в чистой одежде.
Так они жили когда-то
и так умирали,
наши «совки», -
отключали им летом горячую воду,
был еще сахар, и на зиму
вишню варили, малину,
мяту сушили, смородинный лист
и шиповник...
Дурно история пахнет,
а личная жизнь ароматна.
1992

* * *
Страшно богиня устала сидеть в этой позе,
ноги распухли, болит поясница, но главное - сухость.
Всякий козел молодой сочиняет про самое козье -
здравствуйте, я вас люблю! - но богиня ссылается на тугоухость.
Сердце ее износилось и больше не хочет, спасибо.
Нечего ждать и надеяться не на что... Утро
вечера не мудреней, это шарканье мальчиков - невыносимо.
Слава - не лишняя вещь, но по сути - помада и пудра
масок общественных, мненье причесок, готовых к отклейке
на сквозняках новизны. А поэзия в общем - не тряпка,
чтобы ей модною быть. Да и чаще бросают копейки
просто в реку...
1994

* * *
Снег бросается с крыш, всю ночь грохоча
о ржавую жесть желобов.
Из-под ватника белый халат врача
шелестит меж фонарных столбов.
На холщовых носилках сугроб несут,
качаясь, как пламя свеч.
В четверть пятого лопается сосуд,
по которому льется речь.
Я люблю тебя только за то, что жив,
и более ни за что.
Снег бросается с крыши, замком сложив
многорукое решето,
сквозь которое брызжет сверканье, дрожь.
Руки сложив замком,
я люблю тебя только за то, что ложь
отнимается с языком, -
только за то, что через постель
свобода бежит, как мышь,
в стране, где срывается жизнь с петель
и снег бросается с крыш.
1994

* * *
Это - не состоянье дел,
это уже - расстоянье тел,
вод хоровод, растворенье суш,
тихое расчетверенье душ,
слов обходные маневры,
обитанья другая среда,
успокаиваются нервы
при мысли, что навсегда.
В воздухе снег качается
жизни моей и города.
Время мое кончается,
пять минут - уже дорого.
1996

РЕЧКА ВО МГЛУ

Жил-был поэт, которого нет
в живых по ряду причин,
характер кошмарный,
век легендарный,
женщины в роли мужчин.
Дал ему Бог
так много, как мог, -
больше, чем можно мечтать,
но перед свиньями
губками синими
бисер любил он метать.
Мало того,
что в центре всего
быть этот гений хотел, -
жил еще идол,
которому выдал
он состояние дел -
то есть ума,
по какому сама
плачет тюрьма и сума,
если поэты пишут портреты
идола в куче дерьма.
Был бы поэт нормален - так нет,
качал он права и ворчал,
вечные жалобы,
а не мешало бы
выбрать укромный причал,
домик в глуши, где нет ни души
в живых по ряду причин,
грядки картофеля,
пение профиля
женщины в роли мужчин,
печка в углу, речка во мглу,
жизнь бесконечно длинна,
бочка терпения,
точка кипения -
выдрана, удалена,
бы в рот бы воды,
бы замел бы следы,
бы залег бы на дно глубоко...
беды избежал бы,
стихов нарожал бы,
бы козье бы пил молоко,
бы идол бы в гроб,
в чеснок и укроп -
в египетских мумий бальзам,
поэт неубитый бы стал знаменитый бы,
в это не веря глазам,
новый костюм бы
в самый тюм-тюм бы,
тысячу новых личин
бы дали поэту, которого нету
в живых по ряду причин...
Стая - сильна,
недобитым - хана:
их добивает она.
Каждая нация есть интонация.
Жизнь - бесконечно одна.
1996

ПРО НОГУ, КОТОРАЯ ХОДИТ В НОГУ СО ВРЕМЕНЕМ

Иду, иду, и думаю, иду маю, в сандалиях иду маю во сне
по золотому нежному песку, где роза Зверева лежит -
вся роза, чайности необычайной,
и весь он пишет розу и песок под розой, мимо
я вся иду маю с улыбкой и в панаме из, кажется, капустного
листа...
Три разбудильника визжат, и телефон, и двери с почтальоном.
Ломка ритма, ритмоломка это делает, моломка сердца -
ломом в рёбра, просыпаюсь, вылетаю отовсюду,
а кругом - ходят в ногу со временем, на особенной Ноге,
надо отращивать, для каждого времени - новая Нога,
от старой отру бился - новая растет, видит ногу времени
и ходит с ней в ногу, и нога времени видит эту Ногу,
эту временогу, видит временога много временог, а я - без!..
Сижу, отращиваю номер тридцать восемь с высоким подъемом.
Вот она уже стоит,
вот она уже идет,
вот она уже летит,
выступает, как балет,
получает бриллиант,
возвращается в отель,
засыпает на боку -
и разбивается во сне,
где я в сандалиях идумаю по нежному песку, а время испесочилось,
на этом песке лежит вся роза - чайности необычайной, мимо
идумаю отчайности в слезах, в отчайности слезах - если хотите.
Просыпаюсь, где видят глаза на спине, что мальчик вернулся
и дверь открывает Ногой, которая ходит в ногу со временем,
до этого он от пяти отрубился - такой временогий,
идумаю мимо, идумаю, вся улыбаясь ему по дороге в купальню,
божественный мальчик, такой изумительный, весь драгоценный, -
и возле воды высыпаю песок из сандалий.
1995

* * *
Ты - девочка Господа Бога,
ты - Господа Бога дитя,
ты - песня, дорога и ветер,
и счастлива, только летя -
как ветер, дорога и песня,
как песня и ветер дорог,
как песня дороги и ветра,
который в дорогах продрог.
И дорого счастье полета,
и незачем ветру-судьбе
доказывать с помощью фото,
что крылья твои при тебе,
и солнца на них позолота,
и ночи серебряный свет...
и песни пронзительной нота -
твой самый прекрасный портрет.
1997

ПОЛУЧЕНИЕ РИМА
Волчица кормила младенцев, ее молоко
вхлёбывалось туда, где растет.
После лактации ей становилось по-волчьи легко,
был язык, он вылизывал дочиста - и никаких нечистот,
пеленок, корыт, истерик... Нищета - это плод ума.
На родину воплощений - путь один - через волчий голод.
Когда они ее высосали и стали бегать вокруг холма,
один другого убил, - Рим получился, город.
1991

ЛОГОТИП

Я знаю, знаю этот логотип,
когда боксер боксеру перед боем
орет и лыбится: «Покойник! Ты - покойник!
Ты - мясо!.. Вот я сделаю тебя!»
В таких я случаях кошмарен, как покойник,
гляжу поверх и сквозь. Один удар
я шлю, сплясав обманный танец битвы,
всего один - в обманной пляске нервов,
и тут победа наступает быстро.
Ведь он же сам сказал, что я - покойник,
и наделил потусторонней силой,
покойнику не страшно ничего,
но сам он страшен... Тут имеет место
черта, которую лишь надо преступить
во имя истины «В начале было Слово»,
и, преступив черту, содеять нечто,
покойнику известное. Ежу
понятно, что слова имеют свойство
вселяться и вселять, мы - во Вселенной.
Используй это, если вдруг услышишь
когда-нибудь «Покойник! Ты - покойник!»
в свой адрес от кого-то. Вот и все.
1997

Юнна Мориц, из книги "Таким образом"

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 6 comments