June 5th, 2016

green

встреча должна произойти и уже происходит

*

[малое политическое завещание, пункты 1-3]

А.Скидан: Современное стихотворение, и опыт Целана тому порукой, обретает ауру подлинности, так сказать, задним числом, postmortem, выгорев дотла в межстрочной версии перевода, утверждаясь на краю самого себя, или, по-другому, на его полях, как еще одна — вдруг вспыхнувшая — старинная любовь. «Она сотрет свое имя: она припишет себя тебе».

* Любовь сотрет свое имя: она припишет себя тебе (нем.)

[Александр Вадимович Скида́н (род. 29 декабря 1965 года, Ленинград, СССР) — российский поэт, прозаик, эссеист, критик, переводчик.

Слушатель Свободного университета (1989 – 1992). Работал оператором газовой котельной (1985 – 2002). Публикации в журналах «Комментарии», «Волга», «Митин Журнал», «Место печати», «Октябрь», «Знамя», «Новая Русская Книга», «Критическая масса», «Новое литературное обозрение», антологиях «24 поэта и 2 комиссара», «Очень короткие тексты», «Антология русского верлибра». Переводил современную американскую поэзию (Чарльз Олсон, Сьюзен Хау, Эйлин Майлс, Майкл Палмер, Розмари Уолдроп, Пол Боулз), теоретические работы Славоя Жижека, Жана-Люка Нанси, Пола де Мана, Дж. Хиллиса Миллера, Антонио Негри, роман Пола Боулза «Под покровом небес», книгу Малькольма Джоунса «Достоевский после Бахтина», а также «The World Is Round» Гертруды Стайн. Лауреат Тургеневского фестиваля малой прозы (1998), премии «Мост» за лучшую статью о поэзии (2006), Премии Андрея Белого в номинации «Поэзия» (2006, за книгу «Красное смещение»). Стихи переводились на английский, французский, эстонский, литовский, шведский, финский, итальянский языки, иврит. В США вышла книга стихов «Red Shifting» (2008). Редактор отдела «Практика» журнала «Новое литературное обозрение» (с 2009 г.). Входит в консультационный совет литературно-критического альманаха «Транслит». Участник рабочей группы «Что делать?». Живет в Санкт-Петербурге].

101.54 КБ


1.[Александр Скидан: стихотворение, написанное в 2007]

А.ИЛЛАРИОНОВ О МЕСТЕ РФ В РЕЙТИНГАХ:

"По качеству важнейших институтов современного государства нынешняя Россия находится в конце мирового списка. По уровню политических прав и гражданских свобод наша страна занимает 158-159-е места из 187 стран мира – между Пакистаном, Свазилендом и Того. По уровню свободы прессы – 147-е место из 179, наравне с Ираком, Венесуэлой и Чадом. По уровню коррупции Россия занимает 123-е место из 158 – рядом с Гамбией, Афганистаном и Руандой. По уровню защиты прав собственности – на 89-м из 110 стран мира, рядом с Мозамбиком, Нигерией и Гватемалой. По качеству судебной системы – на 170-м из 199, наряду с Бурунди, Эфиопией, Свазилендом и Пакистаном. По эффективности бюрократического управления – 155-е место из 203, а нашими соседями являются Нигер, Саудовская Аравия, Камерун, Пакистан. Силовая модель государства легализует насилие в обществе. По количеству убийств на 1000 жителей Россия занимает седьмое место среди 112 стран – между Эквадором и Гватемалой, немного ниже ЮАР, чуть выше Мексики. В целом по уровню физической безопасности граждан наша страна находится на 175-м месте из 185 стран, в одной группе с Зимбабве, Суданом, Гаити, Непалом".
Подробности: http://www.kommersant.ru/doc.html?docId=755085



Когда русским языком, сухим языком цифр тебе говорят,
что по уровню
политических свобод и гражданских прав
Россия занимает 158-159-е место – где-то между Пакистаном и Того, –
что ты чувствуешь, человек
эпохи Московского централизованного концептуализма,
фьючерсов и маркетинга суверенной демократии?
Обидно за державу?
За великий могучий русский язык, за язык
Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевского, Чехова?
О да, ведь никто иной, как Пушкин
в обращении Чаадаеву написал
(и это стихотворение проходят в школе)
об обломках самовластья. Можно вспомнить
и другие его высокохудожественные произведения, например,
оду «Вольность», или последнюю главу «Евгения Онегина»,
да много чего, где солнце русской поэзии недвусмысленно высказывается
на предмет политических свобод и гражданских прав.
Лермонтов, и тоже на чистейшем русском языке, прощался
со страной рабов и господ, отправляясь
в действующую армию на Кавказ. От его облитых
горечью и злостью строк на смерть Пушкина – помните, вы все,
конечно, помните – сжимается сердце и кулаки, как если бы
они были написаны только вчера.
А отлученный от православной церкви Толстой, срывающий
все и всяческие маски господствующей идеологии, Толстой – зеркало
русской революции 1905 года?
А выведенный на околоземную орбиту топор Достоевского, тот самый,
из «Братьев Карамазовых», который девки на морозе дают целовать своим парням?
А Чехов, Чехов с его галереей тоскующих по прекрасной жизни
милых деполитизированных интеллигентов,
запутавшихся, разочарованных,
тянущих лямку или сходящих с ума?
Ты, покупающий тур в Того или Тунис, Пакистан или Таиланд,
читающий на досуге про уровень жизни и гражданских свобод в развитых
капиталистических странах и странах третьего мира,
чувствующий обиду за державу, давшую этому миру
Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевского, Чехова, ты когда-нибудь
задавался вопросом, чем заняты их герои?
Чем заняты живущие на жалкую зарплату сельские врачи и учителя?
Чем заняты каторжники с острова Сахалин?
Чем заняты студенты в публичном доме?
Чем заняты те, кто их в этом доме обслуживает?
Чем заняты благородные офицеры из «Трех сестер»?
Вскоре их всех отправят на фронт, на империалистическую
бойню, где они будут с честью умирать за царя и отечество, иными словами,
за рынки сбыта, колонии и прочие геополитические и финансовые интересы,
и где им, безусловно, понадобится
их безупречный
великий могучий дворянский – хотя отчасти уже и разночинный –
русский язык, но также
и сухой язык цифр.

02.04.07

2.

Александр Скидан
МАЛОЕ ПОЛИТИЧЕСКОЕ ЗАВЕЩАНИЕ


Ужели я предам позорному злословью —
Вновь пахнет яблоком мороз —
Присягу чудную четвёртому сословью
И клятвы крупные до слёз?

Осип Мандельштам, «1 января 1924»


Политика начинается с аффекта, страсти. Аффект — это детство теории. Поэтому я начну с детства. (Во избежание недоразумений. Автобиографический тон этих заметок продиктован не ностальгией, а стремлением выявить на «частном примере» ту общую, смею думать, логику, каковая, не сводясь к классовым интересам, заставляет сегодня обращаться к марксистской традиции. Отсюда и эпиграф. Это стихотворение Мандельштам написал сразу после смерти Ленина; «клятвы крупные до слёз» — это Герцен и Огарёв на Воробьёвых горах (см. «Былое и Думы») и одновременно клятва Сталина над гробом вождя мирового пролетариата.)

Лет в одиннадцать я прочитал книжку Марианны Басиной о Пушкине, она называлась «На берегах Невы» и рассказывала о первых послелицейских годах поэта в Петербурге. Шумные литературные сборища, ода «Вольность», дружба с будущими декабристами, антиправительственные стихи, ссылка. Меня поразил свободолюбивый дух той эпохи. Я начал подражать политическим эпиграммам Пушкина, а потом организовал в своём классе что-то вроде тайного общества. Это было страшно наивно. Мы накупили брошюр Маркса и Ленина и принялись их «изучать», ничего, конечно, не понимая. Но основное чувство тогда было — нам лгут, прикрываясь их именами. Через несколько месяцев кружок распался. Но тоска по вольному братству, по обществу — вокруг себя я не видел общества — осталась.

Оба моих деда были репрессированы. Первый, по отцовской линии, был инженером-кораблестроителем в Севастополе, его фамилия была Штольц. В 1941 за ним пришли. Всю войну бабушка провела в Сибири «немкой» и «врагом народа». Второй был философом (по иронии судьбы — Маркузе), окончил Академию Красной Профессуры, участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа, написал книгу о младогегельянцах, преподавал диамат. Его посадили в 1949, по «ленинградскому делу». Из лагерей он вернулся уже после смерти Сталина и вскоре умер. Обо всём этом до меня смутно долетали обрывочные сведения, я учился угадывать «большую историю» по полунамёкам. Родители слушали Высоцкого, Галича, Окуджаву. Декабристы, а позднее народовольцы, были непререкаемым авторитетом; их судьба проецировалась на современность — не в пользу последней. Годам к пятнадцати я стал законченным «антисоветчиком», не в диссидентском, а, так сказать, в культурно-бытовом смысле: «Довольно, взгляните на их лица!» (лица членов Политбюро). Я ничего не понимал в экономических вопросах, не мог объяснить, чем плох «казарменный социализм» (определение, которое я часто слышал от отца), просто задыхался от ощущения несвободы и лжи.

И в армию я пошёл, потому что не хотел сдавать вступительный экзамен по обществоведению или истории, без которых — никуда; знал, что не сдержусь. Я испытывал почти физиологическое отвращение к словам «базис» и «надстройка», а при имени «Сталин» меня просто начинало трясти. После армии устроился в кочегарку, на самое дно, чтобы не трогали. Параллельно играл в самодеятельном театре, писал стихи. Перестройку принял «на ура», ходил на демонстрации к Казанскому под демократическими лозунгами, нас разгоняла милиция. В августе 1991, как пьяный, три дня бегал по городу, расклеивал листовки с призывом к неповиновению ГКЧП, а ночи проводил на площади у Мариининского Дворца. Там я в первый — и в последний — раз пережил невероятное чувство товарищества и солидарности с огромным количеством незнакомых людей. Толпа на эти три дня превратилась в народ. Это было потрясающе. Таких открытых, одухотворённых лиц сегодня уже не встретишь. Да, уже через два-три месяца наступило похмелье. И весьма горькое, согласен. И тем не менее, то был момент освобождения.

После политического подъёма наступили спад и разочарование. Опять всё решали «верхи», а «низы», занятые элементарным выживанием, опять безмолвствовали. Никаких выводов из краха СССР и своей близорукой политики коммунисты не сделали; они были обречены. Все 90-е я продолжал работать в котельной. Платили копейки, приходилось подрабатывать переводами и журналистикой, в иные дни — натурально бедствовать. Но это позволяло сохранить «чистую совесть»: я был такой же нищий, как и подавляющее большинство тех, кто из народа снова стал народонаселением, быдлом. Единственной моей привилегией было участие в «культурном процессе», но и здесь набирал скорость распад: бывшие участники Независимого Культурного Движения или «переквалифицировались в управдомы» (чиновники, бизнесмены) или эмигрировали, или делали ставку на официальную карьеру в слегка подновлённых, ещё вчера презираемых ими институциях. Как и в других сферах, и тут система поглощала революционный импульс. Интеллигенция, «творческие работники» не смогли осознать свои общие интересы, сформировать какую-либо коллективную позицию, их покупали, «разводили», «выдёргивали» по одному.

Проработав в котельной семнадцать лет, в 2002 году я ушёл в глянцевый журнал вести книжную рубрику. На меня вдруг свалились деньги (впрочем, смешные по московским меркам), обратной стороной которых стала потеря внутренней свободы и, как следствие, резкая политизация. Я на практике столкнулся с механизмом капиталистического производства, с отчуждением, более или менее завуалированной войной всех против всех. Парадокс: не в котельной, среди сварщиков и сантехников, а в мирке «среднего класса», относительно сытого и благополучного, я осознал себя наёмным рабочим. И сегодня готов слово в слово повторить «Коммунистический Манифест», особенно в той его части, что касается средних сословий, к которым я бы причислил и ширящуюся армию работников нематериального труда: «Если они революционны, то постольку, поскольку им предстоит переход в ряды пролетариата, поскольку они защищают не свои настоящие, а свои будущие интересы, поскольку они покидают свою собственную точку зрения для того, чтоб встать на точку зрения пролетариата». Вопрос в том, что должно произойти, чтобы они встали на эту точку зрения? Ибо эти сословия находятся в экономически и культурно привилегированном положении и разделяют с власть имущими базовые буржуазные ценности; им есть что терять (фактор, препятствующий их консолидации с по-настоящему обездоленными). У них сознание мелких собственников, хотя объективно собственниками на средства производства они не являются. Однако субъективно, «для себя», они являются собственниками своих интеллектуальных и творческих способностей (чем не средства индивидуального производства, производства субъективности?), равно как и продуктов своей «нематериальной» деятельности, которые они вынуждены (впрочем, так ли уж и «вынуждены»?) продавать по сходной цене, приобретая при этом ещё и символический капитал, этот своего рода surplus value. Какое событие — внутреннее или внешнее — способно обратить их «для себя» в «не по себе» и, далее, «вне себя»? «Вне себя», чья структура сама сродни обращению, присяге, клятве...

Опубликовано: февраль 2006

3.

Морев: - Значит ли это, что «невписанность» российской поэтической проблематики в сегодняшний критический дискурс непреодолима? Забавно, кстати, что нынешняя критика в той ее части, которую я предпочитаю именовать «лавочной», пытается оперировать категорией рыночного успеха как меркой ценности тех или иных поэтических текстов.

Скидан: — Ну да, здесь мы сталкиваемся с чем-то вроде порочного круга: чтобы русский поэтический язык и поэтическая проблематика вновь обрели интернациональный статус, стали «конвертируемыми», необходимо, чтобы здесь произошел социально-культурный взрыв, сопоставимый с началом XX века, — взрыв, радикально изменяющий ход истории, приковывающий к себе внимание мира. В ближайшей перспективе на такую революцию — настоящую, а не оранжевую — рассчитывать не приходится. Судя по всему, Россия останется сырьевым придатком, полупериферией в системе глобального капитализма даже в том случае, если произойдет смена элит (не затрагивающая имущественных отношений). Но в контексте разговора об актуальном искусстве это только часть порочного круга. Потому что и в ведущих западных странах положение поэзии, в общем, маргинальное по сравнению с contemporary art. Привилегированное положение этого последнего обусловлено целым рядом социокультурных и экономических причин, это отдельный долгий разговор, я уже подступался к нему в своей статье «Поэзия в эпоху тотальной коммуникации» и надеюсь вернуться к нему на страницах «НЛО», в диалоге с другими поэтами и критиками. Но очевидно, что, не вобрав в себя опыт визуальных искусств, не совершив своего рода интеллектуального, равно как и технического, перевооружения, поэзия не выиграет, а только проиграет. Встреча должна произойти и уже происходит.

*
green

иногда на это жалко времени

*

"Интеллигенция может быть названа пролетариатом, если она не отделяет себя (в первую очередь телесно) от рабочих тяжелого и низкооплачиваемого труда, независимо от уровня их образованности. Тем более, что уровень эрудиции либеральной интеллигенции и ее творческий потенциал настолько низки, что не хватит и десяти лет, чтобы превратиться в "интеллектуалов", тем более "левых". Левой риторикой, сводящейся к требованию гражданских прав, может бравировать кто угодно. Но это еще не значит, что этот некто - "левый", да еще и "интеллектуал".

"Народ" (имеется в виду КПРФовская оппозиция) сразу после победы Ельцина объявляется в статье "красно-коричневым". Но это совершенно не верно. Крен в правую сторону у народа очень часто являлся проектом ряда либеральных и кремлевских политтехнологов, нагревших на этой "игре в фашизм"⌡ руки, уже гораздо позднее.

Так же как и те из поколения П, которые может не пошли в рекламщики, но делали себе карьерки в литературных клубах, имея те же эстетические приоритеты - наслаждались буржуазным Набоковым и руководствовались этическим подвигом Бродского и искусством КСП (а это все литературные клубы и иже с ними, ред-коллегии многих лит. журналов и т.д.), ненавидя при этом авангард, левую философию, и архив революции. Вряд ли даже ради противостояния Путину они превратятся в революционно мыслящих интеллектуалов. Даже если воспользуются левой риторикой (хотя в этом я очень сомневаюсь).

И здесь дело не только в недостатке времени. А в том, что левая риторика отнюдь не означает левого, а часто становится дизайном капитализма с "человеческим" лицом. Да мелкий буржуа при фашизме лавочник, при Совке фарцовщик, а при западно-европейском позднем капитализме с "человеческим лицом" он часто никто иной как "левый" либерал, а часто и вполне себе "интеллектуал".

Мне кажется, что и левым сегодня не надо фиксироваться на декоративных и дизайнерских методах. Зачем вытаскивать из глухого либерального болота тех, кто десятилетиями не хотел оттуда вылезать, зачем тратить на эту энергию? Каждому - его историческое свое. Тусовку из "Большого города" и "Афиши" левой не сделать, даже если они демонстрируют жалость к "ауслендерам". Это - люди моды. То же касается и всевозможных борисовых мить.

Просто наряду с обличениями и с протестными акциями надо начать исследовать внутренние процессы корпоративной экономики, секреты ее эффективности и ее слабые места. Ведь чтобы говорить об успешном противостоянии этому режиму, надо знать его внутреннее устройство. Иногда на это жалко времени".


К.Чухров, 2007


*