May 22nd, 2016

green

Хвингия, рано расцвётшая чёрным папоротником подмышек

[Она была из Батуми, мингрелка по матери и еврейка по отцу]


(Цит. М.Золотоносов, Н.Кононов. З/К или ВИВИСЕКЦИЯ / книга протоколов – Спб.: Модерн, 2002. – 208 стр. )

Протокол 19, 25 апр. 2000 г. (в сокр.)


З. – Меня сегодня интересует текст «Памяти Чапы». И в связи с этим смутным текстом функция обсценизмов в вашей поэзии. Помните, когда и при каких обстоятельствах вы написали это стихотворение?

К. – Да, помню. Это стихотворение я сочинил в шведском городе Висбю, на острове Голонд, куда был приглашён на месяц в марте 1998 года. Дело в том, что первая строчка

(«Хвингия, рано расцвётшая чёрным папоротником подмышек») давно крутилась у меня в уме, может быть, лет десять. Но я всё никак не мог уложить её в стихотворение.

З. – А кто такая Хвингия, которая не хотела ложиться?

К. – Это некая миленькая особа, которая очень хорошо училась в школе. Это моя соученица, «Хвингия» - её настоящая фамилия. Она была из Батуми, мингрелка по матери и еврейка по отцу. Очень выразительная девушка.

И вот этот выход за рубежи укреплений, как на расстрел, говорит о том, что, вспоминая Королькова и Хвингию, я их как бы убиваю, оставляя во времени, принадлежащем сугубо стихотворению. Они становятся объектами моих манипуляций. То есть это уже не они, а слова, не имеющие отношения к реальности. Точнее, если говорить о сюжете стихотворения, это симуляция жизни, пародия сюжета, ибо дело не в нём. Мне важно было поглотить реальность, совершить обмен, реальность сменить на другую, внутреннюю, достоверность. На достоверность галлюцинации, фильма. Мне хотелось предложить простую информацию в элементарном декодированном ключе и тем самым, выстроив несколько таких информационных серий, закодировать в их сумме моё лирическое послание, которое есть сожаление, утрата, надежда.

З. – Если я скажу, что ничего не понял, то я мягко выражусь.

К. – Я не хотел писать стихотворение о своих школьных воспоминаниях. Мне хотелось написать стихотворение о языке, о его внутренних связях. О том, как картины воспоминаний произрастают из фигуры предложения. Там есть сцены, просто репризы, где действуют персонажи (они действуют в каждой строфе). Эти репризы – как бы зажженные факелы, которые подкидывает жонглёр. И, летая, они образуют космос, движущуюся систему, которая существует сама по себе, без моего участия. Меня волновал пластический жонгляж.

Если быть точнее, то такое смешное качество бытия, когда ты вдруг понимаешь (участвуя в какой-то каждодневной ерунде, которая ничего не значит), что ты всё-таки живёшь. Что тобой промышляют, что ты есть значение. Вся сложность в том, что мимесис между тем, что я описал, и тем, как я это сделал, даже мне представляется незначительным. Для меня это стихотворение – знак дефицита и расточительности. Живя, мы расточаем, и в дефиците остаётся чудесное (которое я всё же хотел предьявить)


[Хвингия, рано расцвётшая чёрным папоротником подмышек]

Хотя я понимал, что пишу виртуозное стихотворение, что манипулирую мотивами, привычными ходами, прозаизмами, мне хотелось, чтобы этот дефицит представал изобилием. Дело в том, что мне это кажется неким фундаментальным правилом поэзии, то есть исчерпанность, ориентированная на самого себя, самоограничение, полное использование материала (истребление первичных смыслов, которые были побудительными мотивами к стихотворению) – это как бы мечта о богатстве, когда ты имеешь только малые, ничтожные средства. Это характерная черта искусства поэзии.

Из-за минимализма, о котором я говорил, поэзия всегда находится на грани безумия, то есть она явно не от ума. Это восстановление самих слов. Я хотел исчерпать сюжеты, я хотел построить такие конструкции, которые как сюжеты были бы конечны, но как поэтические сообщения – распахнуты. Чтобы между ними совершался обмен.



ПАМЯТИ ЧАПЫ

Хвингия, рано расцветшая чёрным папоротником подмышек,
Хорошистка, и Корольков – в свои полные четырнадцать
Упырь совершенно безмозглый, второгодник, дрочила, -
Я вас за рубежи укреплений выведу тихо, как на расстрел!

Чапа штанину мне струйкой прошила, пока на столбе я
Спартанское объявление о смачном дружестве с молодым
Байдарочником дочитал. Пусть хлюпает в жопу на вёслах
С Чапой-зассыхой. Предложил в рюкзаке с кирпичом

Корольков, как Муму, с дебаркадера выбросить сучку.
Он её с завитушкой хвоста и имя «Герасим» рисовал
Авторучкой весь русский на корявом (простишь ли
Нас, Господи) хуе. Его, как друга, за эрекцию в сорок

Пять минут уважаю. На губе сорок песен, с одной хоть
Мне б урловские ямбы слизать – не спеши: схоронили глубоко,
Значит, маму в земле, значит эта на нет с корешом,
С кем по мокрому зарулили, вся съеблась, сплюнь ей в очи.

Так кончи ж, наконец, ПТУ, трахни же в самом деле
К двадцать третьему что ли, под рулады котов (их душить
Мог в мгновение ока, если в руки шли сами, как Хвингия),
Хвингию же. Мне не жаль ничего, как и ей – что такого.

Понятное дело. «Ты будешь?» - Угощал. – «Ну, давай,
Доставай…» Побелев, всё стерпеть, могут вирши,
Чапу-то порешил как прочих: со двора, из подъезда, из жизни.
Ты не слышишь уже! Нет последней строки, боже мой…

:


Иллюстрация, замыкающая 2 предыдущих видеоряда
"классная песня, армянский дудук внес в песню оригинальность
Yes2GodNoreligion 1 месяц назад"




*