March 5th, 2016

green

далеко / недалеко

*


НАБРОСОК АВТОБИОГРАФИИ


в комендантский час искусанные
пальцы барабанили
по клавишам милого Моцарта


М.-Л.Кашниц



На исходе советской эпохи        слышишь
смолкла возня смертоносная
       угрюмых владык
но что это более властное нас пеленает
       в серый свой плащ

Да я не видел        этих искусанных пальцев
лагерные        гнойные раны
       в детстве моем уже заросли
так кого ж обвинить мне        в том
что кисти безвольно поникли        и нет сил разучить
на втиснутом        в бетонные стены
пианино "Красный Октябрь"
       эту мелодию

Ливень        ливень поит теперь эти нивы
эти        забурьяневшие пространства
       нашей послеколхозной земли



<1980-е>


83.44 КБ


- Почему вы называете свое образование филолога-классика «репрессивным»?

       - Классическая филология — наука XIX века. Именно тогда знание древних языков, абсолютно ненужных в практической деятельности, выполняло роль интеллектуальной роскоши, которую могли позволить себе господствующие сословия, то есть дворянство и жившая по дворянским стандартам крупная буржуазия. Пытался позволить ее себе и всегдашняя основа всякого конформизма, так называемый «средний класс».
       В принципе уже неофилология, а тем более лингвистика и литературоведение (я уж не говорю о «теории»), должны были бы ее уничтожить. То есть, естественно, уничтожить не изучение литературы древнего мира, которое «классика» лишь тормозит, а уничтожить ее как институт, как корпорацию. Но она и сегодня продолжает существовать, не в последнюю очередь благодаря своему высокомерию и игре на эзотеричности.
       Казалось бы, пойдя на службу Государству, она еще в XVIII веке пожертвовала главным смыслом, могущим оправдывать ее существование: отказалась от идеи латыни как общеевропейского языка. Причем, опять-таки из-за своей фанаберии: мои коллеги требовали от всех языка Цицерона, в результате чего выиграли язык Версаля, а затем и Уолл-стрит. Проиграв же территорию, она продолжает цепляться за культурный статус, который есть, по зрелом размышлении, лишь эвфемизм социальных привилегий.


- В 2004 году в вашей жизни произошло знаменательное событие — вы переехали из Петербурга на постоянное место жительства в Хельсинки. Вам нравится, как устроена жизнь в Финляндии?

      - Мне не нравится, как устроена жизнь как таковая (Хорош был бы художник, которому бы она нравилась!) Как раз главное, за что я благодарю обстоятельства, так это за разрыв с господствующим среди русских (в равной мере как изоляционистски, так и интегристски настроенных) чувством собственной исключительности (что в величии, что в уничижении), которое проявляется в непризнании серьезности проблем, стоящих перед другими. На Западе, придя, наконец, в себя от бесконечной болтовни окружавших про «воровство и плохие дороги», я отчетливо увидел болезненные симптомы смены больших исторических эпох (Нового времени, продолжавшегося от Реформации и Великих географических открытий, и следующего ему на смену: где новый Маркс, который вскроет его классовую природу?). В полицейских очередях за видом на жительство я, по крайней мере, заглянул в глаза тех, кто порядком вещей, а не в силу имперских амбиций, оказался «крайним» на социальной лестнице: сомалийцам, иракцам, палестинцам.



- Широкая читательская аудитория вполне согласна и дальше впитывать это «прекрасное»... Как вы считаете, должна ли современная поэзия представлять интерес сугубо для экспертного сообщества, например, для читателей из поэтов?

       У поэзии я не вижу в настоящем широкой читательской аудитории. «Прекрасное», которое привлекает к себе массы, уже с полвека как переехало из художественных музеев в дорогие магазины. Некоторые традиционные жанры смогли мутировать: в дизайн, в эстраду, в телешоу, некоторые же, как поэзия, — нет. Поэтому она и исчезла сначала из медийного пространства, а затем — и из буржуазно-респектабельного. Не забудем, что последняя Нобелевская премия за стихи была присуждена еще в прошлом веке, в 1996 году, 12 лет назад.


- Я знаю, что вы страстно следите за современным искусством — изобразительным искусством, музыкой, кинематографом... Какие важные наблюдения вы сделали для себя, скажем, после переезда в Финляндию?

       - Если кино и музыка лишились элитарной закрытости благодаря техническому прогрессу, изобразительное искусство (как и театр) не только продолжает оставаться в зоне отчуждения, но это отчуждение, пожалуй, лишь усилилось. Так после отказа от станковой живописи и скульптуры и перехода к инсталляциям и энвайронментам, растаял даже самообман репродуцирования.
       Чтобы не то что следить, а хотя бы слегка представлять себе искусство последних пятидесяти лет, нужно много ездить по Европе: контакт с искусством должен быть постоянным. Парадоксально, но получается, что даже самое левое искусство является в этом аспекте абсолютно буржуазным.


85.17 КБ


- То есть, вы вполне можете согласиться с переводами поэзии Бродского на финский язык верлибром?

       - Перевод произведения, когда бы оно не было написано, всегда делается на современный язык. Шекспир и Иван Грозный — грубо говоря, современники. Однако немыслимо переводить Шекспира на русский язык эпохи Ивана Грозного. Если для финского читателя рифмованный регулярный стих остался в довоенных временах, то никакого другого способа перевода помыслить невозможно, что для Бродского, что для Горация


#5 (III.30)

Exegi monumentum aere perennius
regalique situ pyramidum altius,
quod non imber edax, non Aquilo impotens
possit diruere aut innumerabilis
annorum series et fuga temporum.


Я оставил напоминанье о себе прочнее чем медный памятник
и величественней        царских пирамид
Его ни всё разъедающая влага        ни мощный ветер с севера
не сможет уничтожить        ни даже неисчислимая
череда годов –        бег времени

Я умру не весь        большая часть меня
избегнет богини мертвых        И свежей будет
память обо мне        пока восходит на Капитолий
с молчащей весталкой        верховный жрец

Скажут про меня        что я – оттуда где грохочет
Ауфид неистовый        оттуда        где над иссохшими полями
Когда-то владычествовал Давн что я вышел из народной толщи
что первым облачил        эолийские размеры
в латинские слова        Проникнись
заслуженной гордостью        и мне дельфийским лавром
благосклонно Мельпомена        увей седины


:


но дальше было дальше


*