April 1st, 2007

green

Григорий Дашевский, марсиане, картинки

нарисовал тут некий рисунок и сделал из него типа открытку на стихотворение Дашевского "Марсиане в застенках Генштаба".
очень интересный формат этот, надо его изучить, вот что. Вот Олег Пащенко его тоже всячески изучает:)


75,52 КБ


Collapse )
green

RAF и "глубокая проработка прошлого"

читаю статью про "Политичность в творчестве и образе жизни российских художников присутствует, хотя некоторые ее формы европеец может просто не замечать. Европеец как представитель неоколониальной метрополии, осуществляющей всеобщий надзор по всему земному шару, уверен в своей информированности и праве делать выводы на ее основе. В отличие от россиянина, который до недавнего времени имел ограниченный доступ к информации, к передвижению, и не верит в то, что может сделать вывод.
Часто ограничения находятся в головах. Посмотрите: весь мир будет отмечать 100−летие великой русской революции, она поучительна и интересна не менее французской. Уверен, что россияне замолчат это событие, как это уже произошло с революцией 1905 года"
,

и наталкиваюсь в ней на фразу: "В Германии прошла глубокая проработка прошлого, и она обеззаражена от нацизма", и спотыкаюсь.

Я вспоминаю Биргит Хогефельд, которая писала в 1996, пытаясь проаналиировать историю РАФ:

«В лучшем случае прохожие кричали нам: «Если вам здесь не нравится — убирайтесь в ГДР!» Но нередко мы слышали и другое: «Таких, как вы, при Гитлере мигом отправили бы в печь!» И это были вовсе не отдельные голоса: вокруг таких людей почти всегда собиралось множество их сторонников, и реплики противоположного свойства встречались как исключение. Для молодежи, радикально отвергающей жизнь, предписанную и навязанную ей другими, ищущей новых ориентиров, желающей жить в обществе, в центре которого — человек и его нужды, а не деньги, потребление, карьера и конкуренция, — для такой молодежи места в стране не было.

Фашизм жил, и не заметить этого было нельзя: с одной стороны, бывшие нацистские бонзы, занимавшие важное положение во всех областях государственной и общественной жизни, с другой — тоже вполне конкретные проявления: запрет КПГ; опять кровавые разгоны демонстрантов (уже в 50-х годах!); позднее — чрезвычайные законы, затем убийство Бенно Онезорга — вот только основные вехи. Все это существовало, заметим, задолго до того, как раздались первые выстрелы вооруженных революционных групп. Окружающая реальность довольно скоро подтвердила мои догадки о существовании «институционального фашизма», аппарата, создавшего для себя целый арсенал средств подавления и готового пустить его в ход при малейших признаках сопротивления: наиболее остро это выразилось в убийстве заключенных, а с 1974 года машина заработала в полную силу, в том числе и непосредственно против меня. Тот, кто в середине 70-х годов солидаризировался с сидящими в тюрьмах членами РАФ и поддерживал с ними контакты, мгновенно оказывался под наблюдением политической полиции. Я уже не помню, сколько мне довелось пережить обысков, сколько раз, держа нас под дулами автоматов, полиция проверяла наши машины, сколько раз за нами следили — пожалуй, легче пересчитать дни, когда этого не происходило.

Репрессии и запугивания середины 70-х не прошли для нас бесследно. Наши взгляды стали меняться: на первый план в отношениях с государством начало выдвигаться сопротивление».