March 17th, 2007

green

ИБ

Это телега.
Типа все сказали насчёт ИБ, дай, я тоже скажу)

*

Бродский потому русскую поэзию перепахал, что главное в нём - это величие. Оно может казаться сухостью, может казаться стоицизмом, или имперскостью, или высокомерием и тд. Схожий пример только один - это Ахматова времён "седьмой книги": совершенно невероятная, такая чёрная вдова с выбеленными глазами, совершенно не чета себе прежней, которою почему-то больше знают, типа: ахматова - это "сжала руки под тёмной вуалью", а не "принеси же мне горсточку чистой / нашей невской студёной воды / и с головки твоей золотистой / я кровавые смою следы".

Соответственно, потому так Бродского любят подростки: он даёт необходимую дистанцию между им и миром, и в это растояние может уложится тень от человека как такового, точнее, тень от солнца, которого толком не знают.
Некоторые так там и остаются, потому что это точка заёмного страдания, которое делает твою жизнь легитимной.

Интересно отношение Бродского к старости: по сути дела, он был первым русским поэтом, показавшим её величие, в точке, где, скажем, Гандлевский содрогается ("И сам с собой минут на пять вась-вась /Я медленно разглядываю осень. / Как засран лес, как жизнь не удалась. /Как жалко леса, а её — не очень."), Бродский задирает голову. (""Помянем нынче вином и хлебом / жизнь, прожитую под открытым небом, / чтоб в нем и потом избежать ареста / земли - поскольку там больше места".)

Французские солдаты в Египте, развлекаясь, отстрели нос сфинксу. Так и стоит теперь без носа, но где сфинкс, а где те солдаты? Это я к тому, что Бродскому для утверждения человечности (а "вечность" у Бродского - это просто человечность в квадрате, т.е в клетке) необходимо было быть развалиной: я имею в виду, отсекать от себя всё несущественное - т.е стать своим временем как таковым. Так, от улыбки у Бродского осталась только гримаса, которую легко принять за иронию - поэтому после Бродского и был возможен концептуализм, как обходной путь.

"Вечность" - это просто единственное слово, которое эту точку предельной человечности может вместить: "Великая душа, поклон через моря / За то, что их нашла, - тебе и части тленной, / что спит в родной земле, тебе благодаря / обретшей речи дар в глухонемой вселенной", а, поскольку это слово абстрактно, если не подкреплено реальным человеческим опытом, то в этой абстракции легко шуршат мыши и эпигоны.
Соответственно, сейчас (на данный момент) эту точку выражают такие абстракции как "любовь" и "свобода", совершенно не актуальные для Бродского: свобода была для него внутреним каркасом в виду внешнего тоталитарного (поэтому свобода у Бродского тоталитарна), а любовь он отставлял в сторону, переживая её как очередной крах человеческого в виду времени, которое стирает всё.

Поэтому те, которое на Бродском споткнулись (отложили его в сторону, спорят с ним до сих пор), пытаются найти себе место в этой "вечности", не замечая, что она ушла, как вода в песок - и в результате только этим сухим песком и шуршат.

А мы остаёмся со своей абстрактной любовью и своей абстрактной свободой, потому что для нас Бродский мёртв - как мёртв папа, ветхозаветный бог. И - раз мёртв - то живее всех жывых. А раз живее всех живых, то "у меня сегодня много дела: / надо память до конца убить, / надо, чтоб душа окаменела / надо снова научится жить". Окаменевают - памятником, Бродский этим памятником уже стал.

А мы живём в виду него - как в летнем саду, куда, как известно, кого только не водили гулять. Место-то - любимое.

*
Collapse )